Протесты и тайна кремлевской истерики

Павел Лузин

Полицейская дубинка как способ восстановить уверенность Кремля перед лицом регионов.

О протестах в Москве, вызванных недопуском оппозиционных кандидатов на выборы в городскую думу, и об их жестоких разгонах сказано и написано немало. Что ускользает от нашего внимания, так это причины таких действий власти. Это видно хотя бы даже из растерянности политических аналитиков, в чьих текстах (вот и вот, например) сейчас гораздо больше метафизики, нежели реальных объяснений. Именно эти причины вывели в общем-то локальное политическое событие в разряд действительно важных для остальных регионов. Притом что регионы гораздо больше были обеспокоены катастрофой горящей тайги, нежели перипетиями столичной борьбы за власть. Теперь пожары и силовые разгоны — это производные одного и того же феномена, а именно: кризиса нашей политической системы.

Причина первая: эрозия системы

Процедура выборов в российской системе — это всегда сделка внутри элиты. Утвержденный к «победе» кандидат проходит через управляемый избирательный механизм. На его победу мобилизуются бюджетники и сотрудники подконтрольных предприятий, которые должны соответствующим образом «проголосовать», мобилизуются учителя и другие заседатели избирательных участков, которые должны обеспечить результат, а также мобилизуются избиркомы, которые должны не допустить конкурентов и прикрыть очевидные нарушения.

Казалось бы, российской метрополии должно быть без разницы, кто там победит на местах. Наоборот, ей должно быть выгодно обеспечить относительную локальную политическую свободу. Однако в российская система, как и всякая имперская система — это синтез политики и экономики. Власть в таких системах конвертируется в доход. Действительно больших источников дохода только два: природные ресурсы, которые находятся в руках государственных и аффилированных с государством корпораций, и перераспределение бюджета, формируемого за счет налогов и податей. Все остальное — бизнес, работающий на удовлетворение потребностей, но зависимый от чиновничьего регулирования, то есть тоже подконтрольный.

И вот эти бюджетные кормления вкупе с бизнесом — они инкорпорированы в систему власти на разных ее уровнях. Также в нее инкорпорированы обладатели различных нематериальных/символических ресурсов и неопределенное количество «принцев» и «принцесс» (за заслуги отцов). И все эти люди участвуют в перераспределении производимого Россией богатства. Свободные выборы даже на локально тут невозможны, потому что иначе невозможными становятся кормления и начинается разрушение выстроенных вокруг них патрон-клиентских связей, в которые по факту вовлечены миллионы человек, составляющих наряду с метрополией бенефициаров имперской модели.

Именно отсюда возникают все эти регулярные изменения правил игры: они позволяют сохранять систему подчинения и кормлений в относительно порядке. Во-первых, это не допускает в выборам тех, кто не причастен к оформленным или заключаемым сделкам. Во-вторых, это заставляет людей на разных уровнях системы постоянно адаптироваться к новым правилам, а значит — подчиняться. И совсем игнорировать граждан (или «плебса», «аборигенов», как любят между собой обозначать россиян представители власти) такая система не может, поскольку она даже с учетом всех бенефициаров все равно меньше числа тех, за счет которых она существует.

Однако такая система дает сбой в условиях затяжного экономического кризиса и сама переходит в кризисное состояние. Часть кормлений сокращается или вовсе исчерпывается, часть компаний разоряется или находится на грани разорения — внутри разных слоев правящего класса начинается сначала торг, а затем и борьба за более выгодные для их представителей условия, борьба за новые сделки.

Вместе с тем приходят в движение и граждане, страдающие от кризиса системы гораздо сильнее. И вот они уже перестают молчать и готовы отдавать свой голос за оппозицию — за тех, кто пытается предложить альтернативу. Оппозиция получает возможность собраться с силами на преодоление выстроенных барьеров и создать серьезную угрозу вышедшей из равновесия системе власти и распределения богатства. И если мы вспомним протесты дальнобойщиков (они на самом деле дали эффект, хотя и в неформальной плоскости), анти-мусорные протесты в Шиесе и в Московской области, выступления в Ингушетии, протесты в Екатеринбурге — мы увидим, что они во многом стали следствием утраты дееспособности региональными и местными властями. Но недееспособность локальных властей — она же не только вредит гражданам, она и Кремль расшатывает.

И если в дальних регионах выступления воспринимаются как досадные эксцессы, то в Москве вызывают панику. Получается, что даже столичная власть теряет дееспособность и выходит из-под контроля, а мэр по своим способностям ничем не отличается от любого другого губернатора. Также получается, что все последние годы именно в столице потрачены сотни миллиардов на «благоустройство» с умерщвлением городской активности, именно тут поддерживается непропорционально высокий на фоне остальной России уровень жизни, а все зря. Москвичи, будучи естественными бенефициарами колониальной системы, теперь воспринимаются как ненадежная публика, если не как предатели.

Причина вторая: распад консенсуса внутри метрополии

Кризис затрагивает и саму метрополию, Кремль. Владимир Путин возвращался в президентское кресло в 2011-2012 гг. именно потому, что элита осознала — система не реформируема и внутри нее нет такого арбитра, который бы устраивал всех основных игроков. Но отложенные проблемы никуда не делись, а только усугубились. Конечно, можно попробовать существовать в нынешнем состоянии еще и все 2020-е гг., но политически и экономически переживут это далеко не все представители правящего класса. Разбалансировка заходит слишком далеко, и всерьез встает вопрос о смене политической и экономической парадигмы. Речь при этом идет не только о принципах, но и о вполне конкретном перераспределении власти и активов между членами правящего класса.

И здесь уже начинается что-то типа «социалистического соревнования»: каждый пытается использовать имеющиеся в распоряжении властные, материальные и нематериальные ресурсы ради сохранения, если не укрепления своих позиций. Например, тот же Виктор Золотов пытается показать, что он не только коррупционер, но важный игрок, чьи гвардейцы точно не допустят в столице гражданских выступлений. То же самое можно сказать и про Бастрыкина, и про Колокольцева, и про Бортникова. Каждый действует в меру доступных ресурсов и способностей, но в то же время каждый заинтересован и в минимизации возможностей ближнего своего. Так Сергей Собянин, еще недавно старательно оформлявший заявку на высший пост, сошел с дистанции (возможно, временно). И он, понятно, был не единственным.

В любом случае ситуация в верхнем слое российского правящего класса сейчас такова, что жить по старым правилам его представители уже не могут, а выработка новых правил для каждого из них является крайне рискованным делом. Проблема тут в том, что за новые правила кто-то неизбежно должен будет заплатить. Как следствие, сохранить распадающийся консенсус можно лишь торпедированием любых инициатив, направленных на изменения. И торпедирование в том числе за счет прямого насилия.

Причина третья: дефицит ресурса насилия

Тем не менее, ресурс полицейского насилия у Кремля в нынешних условиях является ограниченным, и концентрируется он, в основном, тоже в столице. И конечно, многое было сказано о том, что 100-тысячный митинг в Москве власти разогнать бы не смогли. Однако мало кто обращает внимание на другой аспект: в крупном уральском или сибирском городе власти с большой вероятность не смогли бы разогнать митинги и в несколько тысяч человек — там нет столько гвардейцев и полиции.

Таким образом, если оппозиция сможет повсеместно перевести протест из негативной повестки в позитивную, то Кремль с этим просто не справится. Другими словами, российская власть боится, что граждане вместо выражения презрения очередному коррумпированному Димону или требования не делать что-то начнут уже требовать конкретных действий и конкретных изменений. Именно поэтому дубинки в Москве работали на упреждение — цель была не только наказать относительно сытых москвичей, но и напугать все более недовольные регионы, до которой в реальности омоновские дубинки просто не могут дотянуться. Одно дело — мусор, сквер, региональные границы. Другое дело — вопрос о власти, а значит, и о богатстве конкретных людей.