Веймарская болезнь постсоветского общества

Веймарская болезнь постсоветского общества

Димитрий Саввин

Проводить параллели между РФ 1990-х и веймарской Германией 1920-х с некоторых пор стало модно. С довольно давних даже пор. Мол, была у нас свобода и демократия (как у них), а потом пришла страшная диктатура (ну, не как у них, но «вообще все то же самое»). Сравнение простое, во многом очевидное, а самое главное, многим оно кажется лестным. Вот, были светлые умы и демократические силы в Германии, да не прислушались к ним, да прислушались к темным силам, к умам мутным — и пожал-те, чем все кончилось? Само собой, что приятно ощущать себя воином света, у которого ничего не получается не потому, что у воина света руки не из плеч произрастают, а потому, что «и в Германии так было» и вообще у нас тут закрытый клуб новых гессе, маннов и ремарков.

При несколько более тщательном рассмотрении, однако, придется признать, что параллель между РФ 1990-х и Германией 1920-х во многих отношениях не работает. Слишком разная структура общества, социальная стратификация и механика социальных связей, слишком разный историко-политический бэк, уровень массовой религиозности, другие политико-философские традиции, и т. д. и т.п. Само собой, что и те процессы, которые происходили в Германии и России соответствующих годов, имели часто разную природу.

Но в одном, впрочем, сходство очевидно. Но только сходство это, увы, для многих ныне здравствующих политических фигурантов окажется не слишком почтенным.

Демократия — штука очень хрупкая. Людям, живущим при стабильно функционирующих демократических режимах, свойственно этого не замечать. Право на свободу слова, собраний, бизнеса, может, и не всегда справедливый, но всегда правовой суд, свободные выборы — все это становится незаметным, как незаметен воздух и кислород в этом воздухе. И начинает казаться, что все те блага, которыми ты постоянно живешь - «просто» присущи «нормальной» человеческой жизни.

Меж тем, демократическая система весьма сложна — и ею не так-то легко научиться пользоваться. И, как и всякий сложный механизм, он может выключиться из-за множества причин. Среди них — и такой недуг, который можно назвать веймарской болезнью.

О чем речь? Коротко говоря, демократия в чем-то подобна старикам — она умирает не от каких-то явных хворей. Ей не угрожают ни экономические потрясения, ни внешние враги. Просто она оказывается никому ненужна. И, как это порой случается со старыми людьми, быстро и тихо угасает просто по причине своей ненужности.

Именно это и случилось с веймарской демократией в Германии. И вот тут-то сходство с РФ 1990-х и вправду очень существенное.

 

Тихая смерть демократии в веймарской Германии...

 

Сейчас, когда речь заходит о немецкой истории 1918 — 1945 гг., все в конечном счете сводится к нацизму и неким расплывчатым светлым силам, которые ему противостояли. Меж тем, падение германской монархии начиналось отнюдь не с нацизма, а с социализма и де-факто большевизма. И начиналось так хорошо, что Ленин всерьез рассчитывал в скором времени перенести центр Мировой революции в Берлин. Более того, кое-где большевики даже сумели захватить власть (Баварская советская республика). Впоследствии именно Германия стала центром коминтерновской работы в Европе — до 1933 года. В полном соответствии с марксистско-ленинской догматикой, коммунистическая Москва видела в Германии наиболее подходящую базу для революционного наступления (развитая промышленность, многочисленный рабочий класс, наличие устойчивой социалистической традиции и т. д.). И на протяжении всего условно демократического периода эта надежда сохранялась — далеко небезосновательно.

Консервативные и националистические силы, тесно связанные с армией, примирились с демократической системой, так сказать, по факту — как с последней станцией перед пропастью большевизма. Но, само собой, никаких симпатий к ней не испытывали и вечно стоять на этой остановке не хотели. И что особенно важно, подобные настроения разделяли и очень многие офицеры и профессиональные военные, судьи, чиновники — словом, большая часть того, что ныне мы зовем госаппаратом. И было бы странно, если б вышло иначе: ведь весь этот аппарат веймарская Германия унаследовала от Германии кайзеровской. А в 1925 году президентом стал весьма уважаемый в стране генерал-фельдмаршал Гинденбург — убежденный монархист, лично преданный кайзеру Вильгельму II. Преданный настолько, что впоследствии он даже отказался рассматривать план реставрации монархического строя, если корона достанется кому-то иному, кроме Вильгельма — и тем самым сделал неизбежным приход к власти НСДАП…

Конечно же, все слышали о гитлеровских Штурмовых отрядах — СА, сыгравших не последнюю роль в борьбе национал-социалистов за власть. Однако при этом как-то забывается, что свои боевики были и у компратии — знаменитый Рот Фронт, увековеченный в СССР не только в кондитерских изделиях. И организация эта была на определенном этапе весьма сильна — строки о «товарищах, погибших от рук Рот Фронта», в неофициальном гимне Третьего Рейха - «Хорсте Весселе», появились отнюдь не случайно. Свои боевые организации были также и у «классических» националистов и правых («Стальной Шлем»), но что еще более примечательно, своих уличных бойцов имели и социал-демократы. Их Рейхсбаннер (Черно-красно-золотой стяг) также маршировал по улицам веймарской Германии в униформе, дабы кулаками, дубинками и кастетами защищать идеалы демократии.

И последнее очень важно: даже демократические силы не собирались выяснять отношения со своими оппонентами посредством дискуссий и парламентских методов — или, по крайней мере, только таким способом. Даже они были ориентированы на насилие — а значит, видели в своих политических оппонентах врагов, которых нужно подавить, а не таких же граждан, имеющих право на иное мнение.

В итоге, получается примечательная и поучительная картина: в демократической Германии демократия оказалась… никому не нужна. Для всех веймарский режим был лишь неприятной и досадной остановкой, и все хотели переломить всех, кроме себя, через колено. Для одних эта была остановка на пути к мировой коммунистической революции, для других — остановка на пути к тысячелетнему Рейху, к реставрации монархии, даже к «настоящей» свободе и много еще к чему. Но сама веймарская демократия оказалась ненужна никому, кроме очень небольшой части интеллигенции да специалистов по всему тому, что сегодня в РФ называют словом «схемы».

И демократия умерла — спокойно, тихо и незаметно. Умерла сама, а вовсе не была убита нацистами — НС сделали лишь контрольный выстрел. Который, заметим, также не вызвал массового возмущения.

 

...И в РФ?

 

И если мы оглянемся в наше недавнее прошлое, то едва ли сможем не заметить сходства конкретно этой стороны веймарских реалий с тем, что происходило в РФ в девяностые и в начале «нулевых». Также, как и в Германии 1918-го года, позднесоветская фрагментарная демократия оказалась скорее суммой исторических сбоев и люфтов, а не закономерным результатом политической эволюции. И что особенно важно, уже в первые годы существования РФ выяснилось, что она никому не нужна.

Вполне логично, что коммунисты или многоразличные национал-патриоты, в демократическом развитии не были заинтересованы. Не менее логично и то, что не была в это заинтересована и старая номенклатура, уже к началу 1992-го во многом вернувшая себе власть и начавшая формирование неосоветского режима. Но вот то, что как бы демократические силы повели себя, по сути, точно также — это несколько более интересно. А то, что они повели — мы все знаем (у кого память не отшибло). Был и 1993 год, когда совсем даже не по-демократически расстреляли Верховный Совет. Но «либеральная общественность» это поддержала. Были выборы 1996 года, с весьма сомнительным итогом — против которых «либеральная общественность» также en masse ничего не имела против. Была антидемократическая история с назначением преемника, ныне нам всем хорошо известного Путина — и «либеральная общественность» также в большинстве своем его приветствовала. А до того всерьез рассуждала о том, что не худо бы Бориса-то Николаевича на третий срок просунуть, хоть и в нарушение Конституции, но уж больно человек хороший…

Несложно заметить, что российское общество, за единичными исключениями, все 1990-е мечтало о диктаторе. Но только каждый о своем. Кому-то мерещился то ли Сталин, то ли Че Гевара, кому-то - «наш православный русский Гитлер», ну а «либеральная общественность» мечтала о своем собственном Пиночете, который загонит на стадион вот это вот быдло, и проведет ударными темпами неолиберальные реформы.

И именно в этом парадоксальном общественном консенсусе и заключается, пожалуй, самое яркое сходство ельцинской РФ и веймарской Германии.

 

Демократам для победы нужно стать… демократами

 

Исходя из этого, становится понятной крайне низкая популярность условно демократических идей как в современном российском обществе, так и почти на всей территории бывшего СССР. Люди не воспринимают политическую конфронтацию как противостояние диктатуры и демократии — они видят лишь конкуренцию разных моделей диктатуры. И, вполне логично, отдают предпочтение той, которая кажется им наиболее «народной».

И в Кремле это очень хорошо чувствуют — неслучайно на протяжении уже почти двадцати лет Путину выстраивают образ «своего мужика», «бати», который «жизнь знает» и все «по понятиям» правильно делает. На этом фоне либеральные деятели смотрятся как неудачливые кандидаты в диктаторы, которые, к тому же, презирают народ и боятся его. Быть может, на сегодняшний день такое восприятие и не является вполне адекватным, но нельзя не признать, что вышеописанная риторика 1990-х не могла не сформировать именно таких ассоциаций со словами «демократия» и «либерализм».

Что со всем этим делать? Как всегда: прежде, чем призывать других разделить твою веру, нужно поверить самому и по вере своей жить. Если ты хочешь увлечь людей идеалом демократии, то перво-наперво нужно собственную политическую среду организовать соответственно. То есть отойти от столь знакомой и уютной для многих концепции «тусовочки», и начать самим выстраивать свою работу строго по демократическим процедурам, а не на одном лишь кулуарном шу-шу, со строгим вертикальным делением на касты более и менее достойных, и горизонтальным делением на чистых и нечистых. И, конечно же, исходить из того, что демократия хоть и предполагает защиту меньшинств, но большинство — в том числе и национальное, и социальное — является в данной государственной системе главным акционером. И потому интересы, запросы и страхи этого большинства, как минимум, нельзя игнорировать.

Как только такие сдвиги произойдут — а надо заметить, что началом им уже положено — неизбежно начнет меняться и общественное сознание, и политические предпочтения. А до того, увы, веймарская болезнь так и останется непролеченной. И демократия, как и в Германии 1920-х, будет ненужна никому. Даже демократам.