Русский нацбилдинг: по-гречески или по-турецки?

Русский нацбилдинг: по-гречески или по-турецки?

Димитрий Саввин

Поскольку ранее мы уже поговорили о том, что будущая свободная Россия будет либо национальной, либо ее не будет вообще, то далее неизбежно выскакивает следующий вопрос: как будет выглядеть тот идейно-мировоззренческий modus operandi, или, говоря попросту, национальный миф, без формирования коего национального государства никак не получится? Опять же, излюбленный в национал-демократических кругах ответ на этот вопрос мы знаем: кемалистская Турция, с ее латинским алфавитом, гонениями на фески и яростным шельмованием предшествующей эпохи – вот то, на что надо равняться. Ответ этот очевиден, прост – и едва ли верен. Во всяком случае, греческий опыт может оказаться для будущей России не менее, а более важным.

Почему речь вообще зашла о турках и греках, а не, скажем, о чехах, эстонцах или корейцах? Все дело в том, что русская ситуация – это ситуация не вполне обычная. Формирование национального мифа у народов, которые не имели статуса «государствообразующих» или «господствующих» в разных империях, всегда работает очень просто. Мы живем на своей земле – нас угнетали пришлые чужеземцы – мы героически освободились – мы строим свое, новое государство, опираясь на древние традиции наших предков.

В этой схеме все просто, ясно и понятно даже самым нехитро устроенным умам. Однако для народов, которые номинально числились в «господах», все сложнее. Для них империя – «своя». Если так, то освобождаться – от кого? Возвращаться к своим традициям – это к которым? Без внятного ответа на эти вопросы запустить процесс транзита от империи (или квази-империи) к национальному государству не выйдет.

Собственно говоря, на этом споткнулась и Россия после 1991 года, в которой абсолютное большинство людей искренне не понимали, что за День независимости они празднуют. Но РФ отнюдь не была первой. Например, за сотню лет до того младотурецкие преобразования в Османской державе полетели под откос по схожим причинам: попытка модернизации, когда халифату пытались придать черты национального государства европейского типа, неизбежно порождала либо резню, либо цирк. И в итоге проект, который начинался с либеральных нововведений, запомнился всему миру первым в XX веке геноцидом.

Создать успешный турецкий национальный (националистический) миф удалось Кемалю Мустафе Ататюрку. То есть успешность его тоже относительна, но на определенной исторической дистанции он сработал. В самом первом приближении, анатомия этого мифа выглядит так:

Выяснение, почему империя (в данном случае, османская) была чужой и враждебной титульной народности – туркам-османам.

Ответ сводился примерно к следующему: турки в действительности являлись не хозяевами, а топливом для Османской державы. Они своими завоеваниями укрепляли ее могущество и расширяли ее пределы, но выгодополучателями были вовсе не они. Греки, армяне, евреи – христиане и иудеи, формально стоявшие на нижних ступеньках социума, в действительности занимали ключевые позиции в экономике, а затем стали контролировать и политику. Именно в их руках были реальная власть и богатство, именно они формировали культурное пространство космополитической империи-халифата, а турки оказывались в почетной, но в действительности крайне незавидной роли боевых рабов этого вселенского Левиафана.

Само собой, что картина эта, мягко говоря, весьма однобока. Но нельзя и не признать, что некая сермяга в подобного рода идеях была.

Но самое главное, такая схема давала ответ на вопрос, почему турецкий национализм может и даже должен строиться на отрицании османского исторического наследия. Империя здесь выглядела не просто чужой, но враждебной по отношению к своему как бы господствующему народу.

Второй ключевой вопрос: определение политического субъекта – исторического угнетателя, против которого ведется борьба.

Таким субъектом для кемалистского национализма стала старая, архаичная и мультиэтническая, элита Османской империи. По словам самого Кемаля, его движение действовало «в целях защиты национальных прав, которые веками нарушались и являлись объектом злоупотреблений, находясь в руках некомпетентных людей». К этому добавлялись, так сказать, ситуативные враги: страны Антанты, как иностранные захватчики, и этнические и религиозные меньшинства, которые рассматривались как подрывной элемент.

Именно кемалистский взгляд на Османскую империю рассматривается сегодня многими национал-демократами как пример идеологической «дорожной карты» для русского национализма. Однако у этой карты есть изъян, который особенно контрастно виден в сравнении с историческим греческим национализмом.

Клерикальное и имперское наследство конституционалистов и республиканцев

Как самостоятельная политическая сила, греческий национализм на историческую арену вышел раньше турецкого. При этом с самого своего старта у греков проявились весьма любопытные черты, сохраняющиеся до сего дня.

С одной стороны, греческий национализм с момента своего зарождения впитал в себя демократические идеи 30-40-х гг. XIX века. Отсюда и республиканизм, и приверженность идее конституционного правления, и сама концепция эллинской нации – в общем, примерно все то же самое, что всплыло в 1848-49 гг. едва ли не по всей Европе. В этом отношении, греческий национализм – это типичный предвестник эпохи модерна.

С другой стороны, ему изначально – и до сего дня! – присущ религиозный и даже клерикальный характер. Православное духовенство всегда играло значительную, а нередко и руководящую роль в греческом национальном движении. При этом национально-освободительная борьба была борьбой не только и даже не столько против чужеземцев, сколько против угнетателей-иноверцев – мусульман. (Что, впрочем, было вполне логично, если учесть, что османская система миллетов в принципе не предполагала деления обитателей империи по этническому признаку, определяя их права и обязанности исключительно по религиозной принадлежности.) Характерно, что, например, восстание против «баварских временщиков» было спровоцировано урезанием гражданских свобод и отсутствием конституции, но также и неуважительным отношением к Православию и засильем римокатоликов. Характерно также и то, что и сегодня Греция, несмотря на все пертурбации и длящееся уже много десятилетий засилье социалистов во власти, остается страной, где Православная Церковь имеет статус государственной.

Другой интересной особенностью греческого национализма является весьма доброжелательное, так сказать, комплементарное отношение к византийскому имперскому наследию. Более того, «Великая Идея» – концепция возрождения ромейской Империи, появившаяся еще в XV веке (или в XIII, если брать в расчет борьбу против латинян за освобождение Константинополя после 1204 году), стала органичной частью греческого националистического дискурса вплоть до времен Венизелос и даже Пападопулоса.

Да и сегодня эта идея греческими националистами отнюдь не забыта.

Что греку хорошо, то турку смерть

И греческий, и турецкий кемалистский национализм зародились и состоялись в конфронтации с Османской империей. Однако если первый успешно работал с византийским имперским наследием и всегда носил религиозную и даже клерикальную окраску, то второй строился на тотальном отрицании османского имперского наследия и жестком лаицизме.

Почему то, что не только не мешало, но и очень помогало одним, оказалось недопустимым для других?

На самом деле, и помогало, и мешало им примерно одно и то же. И вот это – очень важный момент, непонимание которого столь часто заводит в умственное и нравственное болото нынешних русских национал-демократов.

Антиосманский радикализм Ататюрка был исторически безальтернативен. Ибо турецким националистам приходилось иметь дело не просто с имперскими идеями, более или менее абстрактными. И не с культурными традициями и прочим «ментальным кодом». Османская империя существовала в виде вполне конкретных политических и религиозных институтов, которые блокировали модернизацию страны и, тем самым, выступали в роли исторических могильщиков турецкой государственности. Для победы националистического проекта эти структуры требовалось уничтожить, что, в свою очередь, требовало соответствующего идеологического обоснования.

Что же касается византийского имперского наследия, то оно подобного институционального выражения не имело. Вернее, один византийский институт все-таки сохранился – это Константинопольский патриархат. Однако как раз с ним все связи разорвали с самого начала национально-освободительного восстания, а в 1833 году явочным порядком была провозглашена автокефалия национальной Элладской Православной Церкви (признана Константинополем в 1850 г.). В первую очередь, причиной тому явилась очевидная зависимость константинопольского престола от османских властей. Но нельзя также не отметить и тот факт, что именно стамбульские греки-фанариоты, веками лелеявшие идею восстановления ромейской Империи и видевшие в османской державе ее пусть и своеобразного, но все же наследника, являлись единственными потенциальными идеологическими антагонистами греческого национализма в греческом же культурно-политическом пространстве.

Но все это, в конечном счете, дело второстепенное и фоновое. За вычетом Фанара, никаких собственных имперских институтов у греков в XIX веке не оставалось и в помине. Соответственно, и стать преградой для греческого нацбилдинга, а равно и для формирования греческого национального государства, они не могли. При этом византийское наследие имперского периода оказалось мощнейшим культурно-философским и символическим ресурсом, посредством которого оформлялась вполне модерная националистическая идеология. Та же «Великая Идея» – характерный тому пример. Внешне концепция оставалась одной и то же что в XV, что в XX веке. Однако если фанариоты XV-XVI веков мечтали об универсальной православно-христианской государственности в духе Феодосия Великого и Юстиниана, то «Великая Идея» в исполнении Венизелоса в XX веке – это классическая ирредента Нового времени.

В итоге, историческая религиозная и имперская традиция была поставлена на службу новому национальному государству эллинов. В то время как в Турции в 1919 году аналогичный вариант оказался объективно заблокирован. И потому пришлось конструировать новую турецкую национальную идентичность в отрыве от османского бэкграунда.

Что и сделало ее достаточно хрупкой. Как показала практика, кемалистский национализм, без вмешательства Армии в политику, не выживает – его выдавливают, вполне себе демократически, исламизм и неоосманизм. Но это уже другая история…

СССР – наше османское иго, Российская Империя – наша Византия

Какое это отношение имеет к русскому нацбилдингу и, конкретно, к формированию нового национального мифа? Самое прямое. Причем здесь потребуется и греческий, и турецкий кемалистский опыт.

Есть ли у нас условно имперское наследие, институты и квази-элита, которые мешают формированию новой, национальной русской идентичности? Есть. Но это – институты не российские, а советские. Наш исторический враг и угнетатель – это большевицкая Орда, Советский Союз. И в отношении него, а равно и несоветизма (если угодно, путинских «младотурков» от СССР), необходимо яростное, фанатичное неприятие, подобное кемалистскому – но только умноженное на миллион.

Однако оно ни в коем случае не должно распространяться на историческую Россию. Если СССР – это наше османское иго, то Российская Империя – это наша Византия. Которая может и должна (как в случае с греческим национализмом) стать культурно-философским и символическим ресурсом для нового, национального государства и общества. Также, как и в случае Греции, сегодня нет никаких русских имперских институтов, которые бы блокировали развитие русской национальной идентичности. Они могут нравиться или нет, но сегодня они объективно отсутствуют. А значит, война с ними – это война с ветряными мельницами, в ходе которой, однако, неизбежно пострадают отнюдь не только чужие фантазии и виртуальные сущности. В то же время образы и смыслы, позаимствованные из наследия исторической России, послужат прочной основой для нового национального мифа.

В противном случае? В противном случае, его просто не состоится. Как не состоится и национальной России. И России вообще. Что же касается деталей и методов, то о них можно и нужно спорить, но это – тема для особого, долгого и вдумчивого, разговора.