Оболганный поп Гапон и его профсоюзы

Оболганный поп Гапон и его профсоюзы

Сергей Гуштеров

С начала эпохи гласности в СССР прошло уже три десятка лет и, казалось бы, какие только темы не обсуждались за эти годы, оценки каких только событий  не пересматривались – и сталинские репрессии, и Голодомор и даже Вторая мировая война сквозь призму того же “Ледокола” Суворова. Но едва заходит речь о таком видном и значимом персонаже истории прошлого века как священник Гапон – тут по прежнему у большинства людей накрепко вбиты в голову гвозди сталинского краткого курса. Ладно бы официальная пропаганда – так нет, часто и из уст самых что ни на есть критически относящихся к власти граждан, в том числе даже эрудированных политологов, журналистов  услышишь “поп Гапон, провокатор Гапон”, “поведут людей на убой, как агент охранки Гапон”… И почему-то не задаются они простым логическим вопросом – да что ж это за провокатор такой, который целую революцию в разгар войны с Японией запустил? Это правда, так было задумано царской охранкой? Чтобы целые губернии выходили из под контроля, горели в огне восстаний города, а замордованные трудящиеся привыкали к “орудию пролетариата” – булыжнику и приобретали бесценный опыт самоуправления через советы? Кстати – вот казнил Гапона как раз самый настоящий агент и провокатор Азеф. Странно все это, правда?

Сталинские “историки”, демонизировавшие Гапона, сделали это явно не случайно. Ведь он был не просто революционером, а революционером-священником! Феномен, вполне возможный где-нибудь в Латинской Америке или даже Польше. Но крайне редкий, если вообще не уникальный типаж такого масштаба для России за несколько последних веков. А ведь даже и в 1930-е годы еще большинство населения называло себя по сталинским переписям верующими, что было поступком в государстве, чья пропаганда противостояла религии. И они были реальными верующими, не такими как сейчас, когда по опросам выясняется, что многие “православные” не верят в Бога. Для них духовность была частью жизни, а не данью моде, а потому советская власть очень боялась появления нового Гапона, который возглавит потенциальную демонстрацию недовольных карточками и трудоднями.

Георгий Гапон был всего на несколько месяцев старше другого, уже всем известного революционера – Владимира Ленина. Он родился в 1870 году на Украине, в полтавском селе, в семье зажиточных но простых крестьян. Он с детства отличался склонностью к мистике, любил слушать рассказы о жизни святых и мечтал, как они, совершать чудеса. Говорят, что большое впечатление на него произвёл рассказ о святом Иоанне новгородском,  которому удалось оседлать чёрта и съездить на нём в Иерусалим. И Гапон уже тогда начал мечтать о том дне, когда и ему самому представится случай “поймать чёрта”.

В 1893 году он закончил семинарию, но священником стал не сразу, а когда стал и начал проповедовать в церкви при полтавском кладбище – батюшки из соседних приходов начали жаловаться на Гапона, что он у них “ворует паству”. Обаятельный, сам внешне похожий на Христа, хороший оратор, Гапон не брал денег с бедняков и старался им помочь.

Оставался бы он дальше хорошим провинциальным священником или нет – остается только гадать, но в жизни случилась трагедия, коренным образом изменившая и ее и ход всей, казавшейся на рубеже веков такой плавной русской истории.

В 1898 году внезапно умерла молодая жена Гапона, оставив двух маленьких детей. Пытаясь пережить горе, Гапон решил переехать в Санкт-Петербург, где поступил в духовную академию. Но вскоре разочаровался в построении дальнейшей карьеры как священника, увидев в обучении  лишь мертвую схоластику, которая не давала ответа на вопросы о смысле жизни. Он забросил учебу, переехал в Крым, где думал об уходе в монахи, но понял, что и в монастыре нельзя служить народу. Большое влияние на него оказало знакомство с художником Василием Верещагиным, который посоветовал вообще сбросить рясу и заняться светским служением.

Гапон вновь вернулся в Санкт-Петербург и начал участвовать в благотворительных миссиях, занимавшихся христианской проповедью среди рабочих. Вскоре у него вновь появился приход, куда приходило много бедняков и там молодой священник впервые задумался о создании подобия профсоюза, члены которого оказывали бы друг другу помощь, в том числе и материальную.

Вскоре на харизматичного священника обратили внимание на самом верху и в 1902 году его познакомили с начальником особого отдела полиции Сергеем Зубатовым, который как раз занимался созданием профсоюзов, подконтрольных властям, чтобы оградить пролетариев от влияния революционной пропаганды. Гапону предложили принять участие в этой работе и он вскоре додумался, что здесь и может выпасть тот самый случай – “оседлать чёрта”.

Дело в том, что в 1903 году Зубатов поссорился с министром внутренних дел Вячеславом Плеве, был отправлен в отставку и выслан из Санкт-Петербурга. Гапон невольно стал “преемником” раскритикованной революционерами “зубатовщины” в деле создания контролируемых профсоюзов. Но, как бы соглашаясь помогать властям, Гапон сразу же поставил свои условия – он займется созданием профсоюзов, только если вмешательство полиции в их деятельность будет минимальным, а весь контроль за деятельностью будет осуществлять он сам.

Гапон впоследствии признавал, что его политика сотрудничества с властями была основана на хитрости – ведь по-настоящему независимый профсоюз был бы сразу же и уничтожен. “Я с самого начала, с первой минуты водил их всех за нос, – рассказывал он. – На этом был весь мой план построен… Я увидел, что обыкновенными путями, то есть честными, ничего не поделаешь. По-моему, путь, то есть тактика наших революционных партий слишком прямолинейна, слишком прозрачна, так прозрачна, что сквозь неё всё видно, как на ладони. Правительство же в достижении своих целей совсем не церемонится и никакими средствами не брезгует… Силы далеко не равны и их надо уравнять”. Так появилось на свет “Собрание русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга”, сыгравшее главную роль в событиях “кровавого воскресенья” 9 января 1905 года.

Кажется невероятным, что пусть и харизматичный, но в общем-то обычный провинциальный священник мог больше года водить за нос водить за нос больших полицейских чинов и в общем-то “провертеть” всю государственную машину в своих интересах, доведя дело до революции – но факт. Лидер эсеров Виктор Чернов, известный вплоть до 1917 года куда больше чем Ленин, так описывал свои впечатления от Гапона: “Он говорил отрывочно, путался, терялся. Когда хотел в чём-нибудь убедить, страшно повторялся, говорил одно и то же почти дословно, как будто хотел просто загипнотизировать вас этим настойчивым, однообразным повторением”. Такие приемы “гипнотизировали” малообразованную толпу, но поначалу не действовали на интеллигенцию. Для высоколобых революционеров-интеллектуалов Гапон был хоть и пламенным оратором, но совершенно невежественным и не подкованным в их теориях.

Тем не менее, вплоть до самого 1905 года власти действительно толком не знали, о чем говорят рабочие на собраниях его профсоюза, и события 9 января стали для них полной неожиданностью. Когда какие-либо полицейские все-таки пытались проникнуть на собрания – Гапон их как-то вычислял, возможно – шестым чувством, и требовал гнать вон.

Из числа самых верных рабочих Гапон организовал особый кружок, который называл “тайным комитетом” – он собирался на его квартире. Там уже читалась нелегальная литература, изучалась история революционного движения и обсуждались планы будущей борьбы. Замысел Гапона и его ближайших соратников по профсоюзу заключался в том, чтобы объединить широкие рабочие массы и поднять их на борьбу за свои права. По мере разрастания организации туда начали приходить рабочие, уже имевшие опыт контактов с социал-демократами и другими революционерами. Вначале они относились к “Собранию” с опасением, подозревая в нём очередную разновидность “зубатовщины” и провокацию полиции. Но после встреч и разговоров с самим Гапоном говорили, что он “честный человек”. Гапон рассказывал им про свой план – постепенно объединить рабочих всей России. “Ежели мы устроим такие клубы, как в Петербурге, в Москве, Харькове, Киеве, Ростове-на-Дону, Иванове, то покроем постепенно сетью всю Россию. Объединим рабочих всей России. Может быть вспышка, всеобщая, экономическая, а мы предъявим требования политические”. В декабре 1904 года гапоновский профсоюз объединял 9000 членов, а в начале января 1905 года их количество выросло уже до 20000 человек.

В это время и произошло событие, ставшее “искрой” к “кровавому воскресенью”. В начале декабря 1904 года на Путиловском заводе уволили четверых рабочих, по распространившимся слухам – за участие в гапоновском “Собрании”. Гапон сказал, что это вызов, брошенный сильными мира сего всему профсоюзу и надо вступаться за своих членов, а иначе “Собрание” ничего не стоит и он сам из него выйдет. Переговоры с директором завода результата не дали, и тогда профсоюз объявил забастовку. На собрания приходили рабочие со всего Санкт-Петербурга и начали выдвигать уже и другие, более серьезные требования – установление 8-часового рабочего дня, повышение зарплаты, и так далее. Постепенно созрела идея всеобщего шествия к самому царю с петицией.

Выступая на собраниях, Гапон вновь зажигал массы. Петицию, поданную депутацией от рабочих, можно положить под сукно, – говорил он, – Но петицию, принесённую десятками тысяч рабочих, нельзя положить под сукно. Царь так или иначе должен будет ответить, с кем он – с народом или против народа. “Вот, Государь, наши главные нужды, с которыми мы пришли к Тебе!, – говорилось в составленной в стиле церковного красноречия Гапоном петиции. – Повели и поклянись исполнить их, и Ты сделаешь Россию счастливой и славной, а имя своё запечатлеешь в сердцах наших и наших потомков на вечные времена. А не повелишь, не отзовёшься на нашу мольбу, – мы умрём здесь, на этой площади, пред Твоим дворцом. Нам некуда больше идти и незачем! У нас только два пути: или к свободе и счастью, или в могилу. Укажи, Государь, любой из них, мы пойдём по нему беспрекословно, хотя бы это и был путь к смерти. Пусть наша жизнь будет жертвой для исстрадавшейся России! Нам не жалко этой жертвы, мы охотно приносим её!”

Под петицией подписывались тысячи рабочих. По свидетельству очевидцев, люди на собраниях, возбуждённые речами Гапона, пребывали в состоянии религиозной экзальтации. Они плакали, топали ногами, стучали стульями, бились кулаками в стены и клялись даже умереть за правду и свободу. Женщины подносили к Гапону для благословения своих детей, а полицейские и чиновники были потрясены, с какой лёгкостью за несколько дней остановилось несколько огромных фабрик и заводов. Сам Гапон был объявлен в розыск.

“Опираясь на религиозность огромного большинства рабочих, Гапон увлёк всю массу фабричных и ремесленников, так что в настоящее время в движении участвует около 200 000 человек, – писал в те дни санкт-петербургский прокурор. – Использовав именно эту сторону нравственной силы русского простолюдина, Гапон, по выражению одного лица, “дал пощёчину” революционерам, которые потеряли всякое значение в этих волнениях, издав всего 3 прокламации в незначительном количестве. По приказу отца Гапона рабочие гонят от себя агитаторов и уничтожают листки, слепо идут за своим духовным отцом. При таком направлении образа мыслей толпы она, несомненно, твёрдо и убеждённо верит в правоту своего желания подать челобитную царю и иметь от него ответ, считая, что если преследуют студентов за их пропаганду и демонстрации, то нападение на толпу, идущую к царю с крестом и священником, будет явным доказательством невозможности для подданных царя просить его о своих нуждах”.

Накануне шествия Гапон тем не менее провел несколько встреч и с “профессиональными революционерами”, которые ещё недавно насмехались над ним. Как с либералами, так и с социалистами, призывая и их присоединиться к шествию. Был достигнут компромисс – не нести красных флагов, не кричать лозунги “долой самодержавие!” вплоть до того момента, если царь откажется принять петицию. Взамен Гапон включил в петицию ряд их требований – всеобщую амнистию политзаключенных и созыв всенародного Земского собора – прообраза будущего парламента.

8 января, выступая перед рабочими, Гапон честно предупредил их, что царь может не выйти к народу и выслать против него войска. Свою речь он закончил словами: “И тогда у нас больше нет царя!” По свидетельствам современников, это никак не вязалось с навязанном советской пропагандой образом “козла-провокатора”: рабочие прекрасно понимали всю возможность последствий, осознавали, что могут быть и жертвы. Но люди говорили о готовности идти на смерть, хотя, возможно, до конца действительно не верили, что добрый, как их учили всю жизнь, царь будет стрелять в народ.

Чтобы усилить драматизм момента, Гапон придумал придать процессии характер крестного хода. Из церкви были взяты четыре хоругви, иконы и епитрахиль священника, в которую облачился глава профсоюза. В первых рядах несли портреты царя и большой белый флаг с надписью: “Солдаты! Не стреляйте в народ!”. Но едва толпа приблизилась к Нарвской заставе, как её атаковал отряд казаков. Гапон же продолжал воодушевлять рабочих: “Вперёд, товарищи! Или смерть, или свобода!”. Толпа смыкала ряды и продолжала движение.

Последствия “кровавого воскресенья” известны: погибло до 200 человек, в том числе несколько ближайших соратников Гапона. 800 получили ранения, в том числе сам Гапон, около 700 человек было арестовано. Но оно стало детонатором к первой русской революции, в ходе которой многовековое самодержавие было надломлено: появилась Государственная дума, политические партии, печать была избавлена от цензуры. Конечно, все эти институты работали лишь частично: «непослушные» составы Думы распускались, вместо цензуры газеты часто штрафовали и даже сажали их редакторов в тюрьму за «клевету». Но до 1905 года не было и этого.

Что касается дальнейшей судьбы самого Гапона, о которой советская пропаганда и вовсе умалчивала, то он в тот же день «кровавого воскресенья» пришел на собрание левой интеллигенции, сказал, что у нас «больше нет царя», призвав к всенародному восстанию, а собравшихся просил помочь добыть для рабочих оружие. «Отомстим проклятому народу царю, его змеиному отродью!», – говорил он. Но революционные волнения начались не сразу и Гапону пришлось бежать за границу, где он встречался с видными революционерами-эмигрантами, в том числе и с не так известным в то время Владимиром Лениным. И рассказывают, что Ленин очень волновался перед встречей с всколыхнувшим всю Россию профсоюзным лидером в рясе!

Когда в России всё же начались широкие революционные выступления – Гапон начал учиться стрелять, метать бомбы, брал уроки верховой езды. Рассказывают, что он всерьез рассчитывал вернуться в Россию и мечтал въехать в Санкт-Петербург «на белом коне» как вождь победившей революции. Гапон не знал, что все это время за ним бдительно следил Евно Азеф – агент охранки, его будущий убийца. Он докладывал в Санкт-Петербург обо всех встречах и планах Гапона. В частности, как считают многие, из-за этого провалился план Гапона по доставке в Россию оружия, закупить которое ему помогли финские революционеры. Пароход, который вез оружие, сел (или был посажен?) на мель в Балтийском море и оружие перехватила царская полиция. Злую шутку сыграл с Гапоном и его лидерский характер – вступив на время в партию эсеров, он не признавал партийной дисциплины, тянул одеяло на себя и в итоге рассорился с профессиональными революционерами.

После царского манифеста в октябре 1905 года революционное движение пошло на спад. Гапон тайно вернулся в Россию, вел переговоры с представителями властей, вымаливая себе прощение и прося возродить свой профсоюз. Представляя его характер, нетрудно догадаться, что он хитрил и рассчитывал и теперь переждать, а потом войти в ту же воду в реке времени во второй раз. Но всем известно, что это невозможно. Вероятно, именно тогда на самом верху был дан приказ о его «ликвидации», но таким образом, чтобы он не стал мучеником и «иконой» для рабочих – как бы от руки своих же товарищей по революционному движению за предательство.