Полтавская перемога

Полтавская перемога

Жанр «альтернативной истории» в последние годы стал так популярен, что получил краткое тусовочное имя «альтернативка» и был поставлен на поток. Но есть в этом жанре и штучные работы, к которым можно отнести «Полтавскую перемогу» Олега Кудрина. Этот роман был написан 10 лет назад. В те же времена он успел войти в шорт-лист Премии Нонкоформизм-2010, получить хвалебные отзыв маститых авторов, упоминания в соответствующих статьях Википедии (https://ru.wikipedia.org/wiki/Полтавская_битва#В_художественной_литературе) и… С тех пор так и не издан. Почему? Книга, в которой русские (московиты) и украинцы (русины) поменялись местами, оказывается колючей, неудобной для тех и других. Русским трудно, да что там – невозможно представить, что не они в этой империи главные. Украинцам же неприятно примерять роль доминирующей, подавляющей титульной нации… Что важно, за 10 лет в мире, Европе, в отношениях Украины с Россией поменялось очень многое, но книга при этом не устарела. Более того, она стала еще более актуальной, интересной.

Итак, точка бифуркации – Полтавская битва. В ходе ее погибли и Карл XII, и Петр I. В России началась новая Смута. На обломках ее Иоанн VI (Мазепа) создал Всерусинскую империю и основал императорскую династию. С тех пор русины (украинцы) – титульный народ огромной империи от Дуная до Амура, а московиты (русские) – этнос с грустными воспоминаниями о былом величии и успешно внедряемыми комплексами собственной второсортности, несамодостаточности. В Европе же место Германии заняла Швеция, упрочившая свой имперский статус. Соответственно в 1941 году на социалистическую Русь Посполитую, которой правит вислоусый генсек Сталько, нападает национал-социалистический Третий Рике во главе с хёвдингом Хитлерссоном. Главный герой книги Петя Михайловко и его родители, живущие в столице Московитской ПСР, становятся беженцами. Пете к началу войны лишь 6 лет, но он много знает, многое понимает. И у него уже есть то, что на всю жизнь один друг Жига, одна любовь Марта. И одна великая тайна – главная тайна Полтавской битвы.

 

В ближайшие дни электронный вариант романа Олега Кудрина «Полтавская перемога» можно будет купить на сайте After Empire.

 

 

Олег Кудрин

 

ПОЛТАВСКАЯ ПЕРЕМОГА

Первые главы романа

 

Богдану-Ивану, моему

русско-украинскому сыну.

 

 

Глава 1. Мир

 

Слова «Россия», «русский» были не так чтобы совсем запретные. Скорее – нежелательные, плохие, устаревшие. Ну, вроде «императора», «фрейлины», «чернеца». Только много, много хуже. Но для Пети Михайловко именно они были самыми притягательными, сладкими. Вот произнесешь их, пусть даже мысленно, и сердце сначала замрет сладко, а потом забьется быстро-быстро, как боевой барабан. И песни вспоминаются. Истинно московитские – тягучие раздольные. Одновременно и мужественные, и жалостливые. Их прадедушка пел. Ефрем Николаевич. Прадедушка был старый, очень старый. Настоящий осколок старого мира. Того, что «до основанья, а затем». Только старый мир совсем закончился, а дедушка был еще ого-го.

Ну, это он так говорил, что «ого-го». А на Петин взгляд, скорее «эхе-хе». Был он старый, седой и неприлично толстый. Ходил медленно-медленно, еле передвигая толстые, ноги, да еще помогая себе палочкой. Жил дедушка в своей отдельной комнате. Больше ни у кого в доме такой привилегии не было. Это ему за старость и нездоровье такое счастье привалило. В комнате всегда стояло помойное ведро. От которого частенько попахивало свежими испражнениями (это бабушка так говорила, по медицински – «испражнения») и хлоркой. Хлорка была от бабушки, все остальное – от прадедушки.

Петя частенько заходил в гости к дедушке. Сам удивлялся этому, но заходил. Ведро создавало тягостную атмосферу, но все равно было интересно. В углу висела икона. Старая, но ничего не стоящая, никчемушная. Не рукописная, отпечатанная типографским способом. Петя это сам узнал. Когда прадед собрал падалишные яблоки и пошел приторговать ими к распивочной, Петя залез на стул, потом на стол и обследовал икону. А жаль, что никчемушная. Если б настоящая, по дереву писанная, можно было б сдать в Музей атеизма и антирелигиозной пропаганды имени тов. Ярославского. А так – никчемушная.

Приторговав яблоками, прадедушка приходил веселый. Часто – очень веселый. Иногда отдавал бабушке мятые карбованцы, но чаще пропивал. Тогда его закрывали в комнате на ключ. И утром испражнениями пахло намного сильнее. Запертый прадед пел стрелецкие песни и… Даже сказать страшно. Пете с самого-самого раннего малолетства объяснили, как это страшно. В общем, прадед ругал, матерно, більшовиків, Великого Ленька и його наступника – Великого Сталька*.

* Примечание авт. Здесь и далее курсивом в тексте романа выделены слова и фразы языка межнационального общения Руси Посполитой – русинского. В основе русинского языка – современный украинский.

Вот соответствие русинских и московитских букв и знаков:

і – и;   ї – йи;   и – ы;   є – е;   е – э:   апостроф – твердый знак ъ.

Остальные буквы идентичны, за исключением «ё», которой в русинском языке нет. В московитском, впрочем, в последнее время – тоже. Что лишний раз подтверждает «більшу, об’єктивно обумовлену, прогресивність мови міжнаціонального спілкування – русинської» (Й. В. Сталько, Повне видання, Інститут Маркссона-Енгельстрьома-Ленька-Сталька. 1953, Т. 12, стор. 183.)

Пете было ужасно стыдно за прадеда. Ужасно. Все лицо его горело от этого стыда и возмущения. Он чувствовал, самим сердцем чувствовал, что нужно пойти и рассказать о таком поведении, не достойном будівників третьої п΄ятирічки*. Но родители поговорили с ним, как со взрослым, и объяснили, что ничего никому не нужно рассказывать. Петя долго им не верил. Но они хорошо объяснили.

* строителей третей пятилетки.

Конечно, со стороны можно подумать, что прадед их – самый что ни на есть недобитый контрик. Но на самом деле это не так. В Громадянську війну он был в красных стрельцах. А совсем не в белых или того хуже – в новгородских. И потом строил мирную жизнь первого в мире социалистического государства. Но однажды пошел в баню… То есть, не однажды, конечно. В баню-то он, как всякий московит, ходить любил и ходил часто. Так вот, однажды после бани он выпил крепкого красного вина. И чуть не помер после этого. Красное вино, особенно сладкое – это ж та же кровь. И если его много выпить, крови в теле становится слишком много. Она в голову лезет, голова не выдерживает и ломается. Если совсем ломается – человек совсем умирает. Если не совсем – выживший немного дурной становится. Ну, то есть вся дурь, все мыслительные испражнения старого мира наружу вылезают, поганя атмосферу социализма. А так он вообще хороший – воевал за новую жизнь. Но вот из-за болезни и по старости разные процессы в организме нарушились.

* Гражданскую войну.

Петя не стал никому рассказывать. Ефрема же Николаевича все равно любил. Даже таким, вдвойне ущербным. С наступлением весны, они с прадедом в хоккей-футбол играли. «В хоккей» – потому что мячик маленький, а не большой, на большой слишком много тряпья ушло бы. А «в футбол» – потому что Петя ногами его пинал, а не крючковатой хоккейной клюшкой. Потому что так дешевле, а клюшка – дорого стоит. (Был, правда, вариант приспособить под нее прадедову палочку для ходьбы, но Ефрему Николаевичу этот вариант не понравился).

Прадед стоял на воротах. Точнее сидел. Ворота были знатные: штанги – ножки стула, перекладина – сиденье. Ефрем Николаевич отбивал мяч ногами. Сначала очень ловко. Петя никак не мог забить. Начинал злиться и тогда меня тактику, метя не в ворота, а в голову прадеда. В нее попадал чаще. Как настоящий красный стрелец, прадед мужественно переносил эти удары. Но очень скоро начинал подозревать правнука в умышленном их нанесении. Тогда уже Ефрем Николаевич начинал злиться, говорил что-то матерно, и уходил прочь от игры. Но на следующий день хоккей-футбол сызнова начинался.

С годами ноги деда становились все медлительней. Забивать становилось просто, а значит – неинтересно. Совместно решили, что хоть и не положено по правилам, но нужно дать вратарю клюшку. И снова Ефрем Николаевич отказался играть палочкой для ходьбы. Заместо взял веник. Новый, широкий, как борода у попа с картинки. Попробуй забей, когда две ножищи да в придачу такой замечательный веник. Петя провел переговоры – порешили, что веник нужно брать не новый, старый, втрое сузившийся. Вот это игра получалась!

Глаза у прадеда были небесного цвета, чистые-чистые, голубые-голубые. Бабушка говорила, с молодости они были синее, но выцвели. Ефрем Николаевич вообще был красивый. Вроде и старый, и больной, а сразу видно, что красивый. Лицо гладкое, правильной формы, и губы – правильные, и нос. Лоб – высокий. Волосы – густые, серо-стальные, с аккуратным пробором. И усы! Чудо что за усы, настоящие стрелецкие, густые. Одно плохо – зубов не осталось. Прадед любил показывать свой единственный последний зуб. А вот где, когда и как остальные порастерял – не рассказывал. Забыл, вроде.

Но когда он петь начинал, обо всем другом забыть можно было. Боевые барабаны, те самые, били в грудь. Или из груди. Казалось, да нет – понималось, что все на свете можно отдать за Россию-матушку, за Землю Русскую. Петя подтягивал песне… Только потом, когда она кончалась, почему-то стыдно становилось. Будто чем-то непристойным занимался. И немудрено, слова-то какие – «Россия», «русский». Сомнительные словечки, с душком, как сказал бы папа. Почти фашистские.

И Петя оставался наедине со своим стыдом.

 

Папа. Папа…

Папа – хороший. Это Петя сызмальства знал. Именно, что знал. Потому – про маму не нужно знать, что хорошая. Это – мама. Это вообще всё! А про папу нужно. Потому что у него недостатков много. С ним тяжело, он весь колючий, твердый. Руки грубые, натруженные. Профессия у него такая. А колючесть – в основном, на лице. Щетина очень быстро вырастала. Из-за этого Петя не любил отцовских нежностей. Тот же, хоть и нечасто, но мог чмокнуть сыну в щеку, обтерев попутно наждачкой щетины. И запах! Табак, курево. Фу, гадость! И еще что-то вкрадчиво-прилипчивое, раздражающе. Ружейное масло, как узнал Петя позже, так противно пахнет.

Но мама объяснила, что не любить отца из-за этого, из-за таких мелочей просто смешно, глупо. Это же отец! Хорошо объяснила. Петя согласился. После чего понял, что и раньше любил отца. Но не понимая того, а теперь – понимая. Отец учил его делать зарядку, бегать по утрам учил. Еще он хорошо рассказывал песни. Именно рассказывал, петь не умел, слуха не было. И просто хорошо отец рассказывал. Про Володимира Ілліча Ленька, про Громадяньску війну, про Велику Жовтневу соціалістичну революцію*. Как красные победили всякую белую, националистическую и интервентскую сволочь. И как теперь страна строит социализм под водительством мудрого вождя Йосипа Сталька.

* О Владимире Ильиче Ленько, о Гражданской войне, о Великой Октябрьской социалистической революции.

Эти рассказы лучше всего получилась, когда свет выключался (а свет часто выключался). Тогда керосиновую лампу зажигали. Или свечу. И отец рассказывал. И они вместе с сыном жалели, что по молодости не успели во всем этом поучаствовать, помочь миру сделаться счастливее. А остальные почему-то молчали. Наверно, не умели так хорошо рассказывать и жалеть.

Хотя нет, мама тоже хорошо рассказывала. Но о другом. Про Попелюшку*, например. Бедную-бедную Попелюшку, по-батрацки работающую на двух сестер буржуек и их мамашу-нэпманшу. И о Дюймовочке тоже. Тут мама еще и песню знала. И в конце сказки всегда ее пела. Совсем не как Ефрем Николаевич пела. Но тоже хорошо. Нежно, глубоко. После ее песни Петя чувствовал счастье. Оттого, что есть мир, Петя, мама и Дюймовочка. И у Дюймовочки все так хорошо получилось.

* О Золушке.

 

Еще была бабушка. Она – прадедушкина дочь. И мамина мама. Бабушка в семье – самая неразговорчивая. Объясняла – потому что на ней весь дом держится. И вся больница тоже. Бабушка была старшей медсестрой. Всегда. Сколько Петя себя помнил, а это немало, всегда она была старшей медсестрой. Халат такой белый, что глаза режет. И крепкие жилистые руки. Как она ловко уколы делала! Из-за нее Петя уколов не боялся. Он даже чувствовал какое-то странное наслаждение в миг, когда игла входит в кожу. Еще она очень хорошо умела давать таблетки для питья и стакан воды для запивания. После уколов и таблеток Петя рос здоровым. А без них был бы больным и не мог бы ходить в дитячий садок*. Еще она хорошо умела ругать прадеда Ефрема Николаевича за все то, что он делал неправильно. Например, пил, курил и ругал посполиту владу.

* детский сад.

 

В дитячий садок Петя ходил с трех лет. Ему там нравилось, потом что был коллектив, коммуна! Они вместе ели, играли, танцевали и какали. И все это было одинаково увлекательно. Правда, другие сидение на горшке не любили, просили виховательку* Надію Василівну запретить чужим горшкам пахнуть. Вместо этого Надія Василівна говорила, что справжні більшовики** не боятся трудностей и должны уметь терпеть. Петя умел терпеть, он же часто ходил в дедушкину комнату и был закаленный. Вихователька хвалила его. Ему это нравилось.

* воспитательницу.

** настоящие большевики.

Садок был не московитский – русинский. С ним связывалась какая-то непонятная история. Петя как-то ночью подслушал. Папа с мамой думали, он спит. А он не спал. Слушал их спор и не мог понять, из-за чего они спорят. Поэтому быстро заснул. Но то, что спор был, запомнил.

Потом Надія Василівна почему-то исчезла и пришла другая вихователька – Соломія Орестівна. Тоже хорошая. Но дети все равно частенько называла ее Надією Василівною. Она не обижалась, но всегда исправляла ошибившегося. Не грубо, аккуратно, но исправляла. И дети скоро перестали ошибаться. Однажды Петин друг Фазилька подслушал, как взрослые говорили, что Надія Василівна тоже много ошибалась. Фазилька с Петей поняли – вихователька ушла из-за этого. Они вдвоем все равно продолжали ее любить, хотя имя, как и все, называли уже правильно – Соломія Орестівна.

 

А Москва была очень красивая. Красавица столица рядом с одиннадцатью другими красавицами-сестрами. Гордая древняя Москва-град протянулась вдоль Москвы-реки. Но Петя с семьей жил чуть в стороне, в доме на берегу Яузы. Вообще-то Москва вдоль Яузы тоже протянулась. Но это как-то мешало. Вот скажешь «Гордая древняя Москва-град протянулась вдоль Москвы-реки и Яузы» – и уже не так красиво получается.

Петя очень гордился тем, что успел родиться в столичной Москве. То есть, это не он «успел родиться», это Москва так специально стала столицей к его рождению. 23 июня 1934 года. Вот когда это произошло. А Петя только через год родился. До того столицей Московитской ПСР был Воронеж – «замечательный пролетарский русинский город». Это так папа всегда говорил. Или нет… Так говорил великий Ленько. А папа просто повторял его слова. Только вот охальник прадед и над Воронежем всегда посмеивался. По разному. Чаще: «Москва – Воронеж, хм-м, догонишь!». Петя не мог понять, что это за странное «хм-м», но поговорка ему все равно нравилась. Реже дед бросал: «Кумпанство Воронежское!»*. Эти слова Пете меньше нравились, потому что тут он уж совсем ничего понять не мог.

* Кумпанство – товарищество, составленное во времена Петра I для отбывания повинности постройки кораблей. Воронежское кумпанство отличалось коррупцией и плохим качеством работы.

Став столицей, Москва очень похорошела. И расти начала быстро. Все радовались, Только Ефрем Николаевич снова ворчал, что этак новые площади, дома и проспекты пожрут все уютные сады и домишки. В том числе и их замечательную избу на берегу Яузы. Ну и пусть бурчит. Москве это мешает.

На выходные Пети с мамой обязательно «ездили в город». Смешно, будто их дом с садом – не город. «Нет, не город, а огород!» – отвечала на такие возражения мама и смеялась. Папа к ним редко присоединялся. Он чаще всего и в выходные работал. В городе был трамвай, газированная вода «Сітро» с эклером и карусель. Самая лучшая карусель – в центре, на Червоной площади, прямо напротив большущих колонн Собора Василия Блаженного. (Собор был наполовину музей, а наполовину в него даже глупых верующих старушек пускали). После карусели сильно хотелось есть. Петя тянул маму в робітничу їдальню*. Но мама чаще всего сопротивлялась. Причем отговорки были глупые – дома поешь! Ну, кто же не знает, что дома не так вкусно.

* рабочую столовую.

Петя так и сказал. Один раз. Что с мамой стало!.. Такой Петя ее еще никогда не видел. Она стала бледной, белой совсем. Губы сжались в комок, а глаза, обычно теплые, нежные, заискрились ледяными колючками. «Никогда не говори так! – прошипела она, – После того… Особенно… У нас в Московии… Еда – это святое!». И добавила, уже чуть мягче: «Не говоря уж о том, что мы с бабушкой так стараемся. Выготавливаем для вас…».

Петя не понял, что же он сказал не так. Но почувствовал, что произнес что-то ужасно неправильное, кощунственное. Ну, это вроде как родную посполиту владу ругать. А может, даже хуже. Хотя, что может быть хуже?!..

 

А когда заканчивается выходной, начинается рабочая неделя. Для Пети работа – дитячий садок. Правда, работа веселая радостная – заучивание революційних пісень та віршів. Хорошо!

Соломія Орестівна тоже была хорошая, но оказалось, что не совсем. Прочитав его имя – Петр Михайловко, она почему-то вздрогнула. И сказала, что Петя – «авжеж хороше хлоп’я, та ім’я в нього погане»*. Очень ему обидно стало – почему ж это имя у него поганое? Хорошее имя, родное, он же изнутри себя знает, чувствует, что оно хорошее – Петя, Петенька. Так больно стало, так солено в глазах. Он убежал в коридор и там выплакался. Соломія Орестівна его потом пожалела, но все равно никогда по имени не называла. Говорила просто – «хлопчик».

* «конечно, хороший ребенок, но имя у него плохое».

Фазилька тоже куда-то запропастился. Вместе с родителями. Поэтому Петя остался один. Вроде, со всеми, в коллективе со всей группой, но один. Была, конечно, Юля… Но нет, нет, о ней вспоминать не хотелось. Потому что больно. Он с ней еще в два года расстался. И Петя совсем привык играть в садку в стороне от всех. Но пісні пел и в виставах* участвовал вместе со всеми. Потому что «Колектив – то найголовніше!», как учил великий Ленько.

* представлениях.

А Соломія Орестівна учила тому, как быть політично свідомими*. Для этого нужно много-много знать, ненавидеть буржуазных врагов и троцкистов, любить свою Социалистическую Родину. Единственную на свете – Русь Посполитую. Посполитая – на русинском языке означает «народная». Во времена революции народ сам придумал объединяться в посполитства, чтобы стать гегемоном, то есть главным. Это Соломія Орестівна так хорошо объясняла. Пете, конечно, трудновато было понять, но он очень старался.

* политически сознательными.

Еще сложней было понять, почему русинский язык и украинский – одно и то же, а кроме того еще есть московитский. Хотя московиты тоже ведь из Руси, то есть, вроде как, тоже русины… Понять все это очень трудно, нужно было только запомнить, что русинская культура – великая, и все должны быть благодарны щедрому русинскому народу за то, что он объединил всех в Руси Посполитой.

 

А еще была такая непонятная штука, как писька, писюля, писюн, перчик, петюнчик, огурчик, свисток. Она была всегда, то есть с самого начала. Зачем? Ею очень приятно, хорошо писять, направляя струю, куда хочется. Так можно делать рисунки на земле, снегу или асфальте. А можно полезно поливать кусты и деревья. Еще писюном очень удобно играться, когда ничего другого нет под рукой.

Только вот мама сказала, что это нехорошо и неправильно. И Петя такие игры прекратил. Ну, разве что, в задумчивости забывал, что это плохо, и вновь начинал теребить. Увидев это, мама спокойно, но настойчиво брала его руку и клала ее на колено. После осознания этой неправильности, полезность писюна в Петином представлению резко понизилась.

Однажды зимой на улице было особенно холодно, а в хате особенно уютно. Вьюга завывала так страшно, что было особенно радостно находиться дома. И вдруг к вою ветра и снега присоединился еще какой-то звук, более высокий и совсем безнадежный. Петя стал думать, что или кто бы это мог быть, но не додумался. И спросил у мамы. Мама читала книгу, но тут на секунду отвлеклась и бросила:

-Это Мальчик.

Мальчик?! Так звали их собаку дворняжку. Черненького с пегими пятнами на носу, хвосте и лапах. Важность этих пятен была очень велика. Если б не они, Мальчик был бы не Мальчик, а Черныш или Цыган.

-Мам, ну, мам… А почему Мальчик воет?

Мама с досадой отложила книжку в сторону:

-Что?

-Почему Мальчик воет?

Она не сразу ответила. Чувствовалось, что вопрос для нее необычный. По крайней мере, она сама раньше об этом не задумывалась.

-А почему вообще воют?.. Холодно ему. Грустно. Наверно, голодный… – и снова взялась за книгу.

Бедный Мальчик. Как же наверно, страшно в такой жестокий снежный холод быть на улице.

-Мам, а мам?

-Ну, что еще?

-А чего Мальчик на улице? Давай его в дом возьмем.

Мама была добрая. И поэтому не могла так сразу отказать в добром деле.

-Мы бы взяли… Но он – собака… Охранник. Он должен быть на улице. Дом охранять.

-Замерзнет…

-Не замерзнет… Будка у него теплая.

Мама снова уткнулась в книгу. А Петя задумался: почему так выходит, все говорят – хорошо творить добро и сделать его, в общем-то, хочется, но как же легко находятся поводы, чтоб не делать…

Он представил Мальчику, озябшего, продрогшего, холодного и голодного. И неожиданно для себя сказал:

-Мам. Зачем мне писюн. Давай лучше его отрежем и Мальчика на холоде накормим.

-Что?.. – мама мигом отложила книгу.

И улыбнулась. Петя почувствовал, что ей хочется рассмеяться, но она сдерживается. Ему стало обидно. Он же ничего плохого, глупого или глупостного не сказал.

-Нет, сынок, нет, – ответила мама, все еще улыбаясь. – Писюн мы отрезать не будем. Он тебе еще пригодится. А Мальчика я скоро и так накормлю. После ужина…

Самое ужасное, что эту историю и его вполне разумное предложение мама рассказала всей семье. Все усмехались так же как она и приговаривали: «Эх, Петя, Петя, добрый ты. Даже слишком…»

 

Петя рано понял свое московитство. И также рано понял – как это неудобно быть московитом.

Получилось это так. Он играл во дворе со взрослыми ребятами, лет по девять-десять. Трудно даже было определить, в чем эта игра заключалась. Они бегали, толкались и кричали что-то невнятное, вроде бе-бе, ме-ме, му-му. Потом кто сказал «Язык говняжий. Дярёвня!». Хорошо так сказал – смешно и смачно: «го-о-овня-а-ажий», «дя-а-арё-о-овня-а», вытягивая вслед за раздольным «о» резкое «а».

А это выражение, привычное в своей востребованности, удачно легло на бессмысленную игру. Все кричали наперебой, передразнивая друг друга. А скорей даже не друг друга, а именно ту самую тупую московитскую «дярёвню», общающуюся исключительно на «языке говняжем» и культурной русинской речи совсем не знающей. Так игра обрела смысл и получилась она веселой, радостной, бурной.

Стемнело быстро и незаметно. Петю позвали домой и оставили его на кухне наедине с тазиком горячей воды. А родителю ушли в красную комнату, где радиотарелка, слушать КХАТовську виставу «Садка вишневого» Антона Чоха*.

* КХАТовская постановка «Вишневого сада» Антона Чоха.

Петя же никак не мог выйти из своей игры. И весело плескаясь в горячей воде (пожалуй, даже слишком горячей, это мама перестаралась, лучше бы чуть попрохладней), приговаривал со смехом: «Язык го-о-овня-а-ажий. Дя-а-арё-о-овня-а!». Неожиданно на кухню зашел Ефрем Николаевич. А ему с его весом и походкой трудно было делать что бы то ни было неожиданно. Но тут получилось. Да, он зашел неожиданно и залепил Пете крепкую затрещину. «За что? – спросил Петя обиженно и добавил уже привычное. – Дярёвня!». И прадед дал еще одну затрещину – больнее прежней. Петя разревелся. Из красной комнаты прибежала мама.

 

Мама прибежала из красной комнаты и чуть не набросилась на прадеда с кулаками. Петя обрадовался – вот сейчас дед получит за свою непонятную жестокость. Но радость его была недолгой. Ефрем Николаевич что-то прошептал маме на ухо. Лицо ее изменилось. И она… Невероятно – она тоже занесла руку для затрещины, третьей уже за какую-то минуту. Как же так, за что?.. Петя вжался в тазик. Вид его при этом был такой беззащитный и беспомощный, что мама не решилась ударить. Безвольно опустила руку на голову. И даже погладила его, ероша волосы.

-У-у, – сказал прадед осуждающе. – Предателя гладишь…

Мама вспыхнула:

-Он не предатель, он – ребенок. Шли бы вы, Ефрем Николаевич, в свою комнату…

Прадед резко махнул рукой и ушел, стуча по полу палочкой.

А мама домыла Петю, вытерла насухо. Как-то особенно тщательно и одновременно нежно вытерла. Завернула его в это же полотенце, как раньше делала, когда он совсем маленьким был. И отнесла в кровать.

А там взбила подушку. Укрыла его одеялом. Пете сразу же захотелось спать. Должно быть, организм хотел так защититься от непонятных перепадов злости и заботливости. И вот, когда глаза его сами уже закрывались, и не было никаких сил держать их открытыми, мама наклонилась над ним. Сказала:

-Это плохие слова. Гадкие. Никогда больше не говори их.

Она не произнесли этих слов, но он понял, о чем говорит мама – про «дерёвню» и «язык говняжий».

-Почему плохие? Смешно, – сказал Петя уже сонно заплетающимся языком.

-Плохие. Гадкие, – упрямо повторила мама. – Может, и смешно. Но плохо смешно. Глупо и оскорбительно. Нельзя смеяться над родным языком. Твои родители московиты и ты московит…

Мама помолчала, а потом добавила:

-Московит. Русский!

«Русский!» Неужели она так сказала. А может, показалось. Трудно сказать, ведь в следующее мгновение он уже уснул.

 

Жига появился чуть раньше Марты. И он был жид. Поначалу Петя этого не понял. Правду сказать, он вообще этого не понял. Трудно вот так сразу осознать, что есть жиды, а есть – нет…

Они познакомились так. Утром мама привела Петю в садок, помогла переодеться и запустила в общую комнату. И он сразу заметил новенького. Новенький стоял под стеночкой и ни с кем не играл. Не потому что его обижали, сторонились. Просто не играл. Будто ему было не интересно. Будто ему никто не нужен кроме него самого.

Но когда в комнату зашел Петя, что-то изменилось. Почувствовали это оба. Но Петя, как старожил, подошел и заговорил первый:

-Ты чего?

-Ничего!

-А почему?

-Просто так!

И они засмеялись. А потом начали болтать друг с другом. Так спокойно и деловито, будто делали это года три из прожитых четырех. Ведь Жига был совсем как Петя. Совсем-совсем. Только жид и по-московитски говорил с сильным русинским акцентом.

(Чуть позже Петя понял, почему к Жиге тогда никто не подходил. Одет он был неправильно, не робітниче*. Напротив даже – по-буржуйски: шортики, гольфики, белая рубашечка с русинским шнурочком в бусинках, повязанным вместо галстука).

* не по-рабочему.

Они рассказали друг другу все-все. Петя узнал, как полностью, по-большому, по-настоящему зовут Жигу – Жигмонт Зильберович. Ему понравилось – красивое имя, звучное. Еще он узнал много о родителях нового друга. Оказалось, его отец – видатний більшовик, а дідусь – видатний вчений, лікар-академик, со старих ще часів, дореволюційних*. Удивительно было, что Жига так хорошо говорит на московитском. Пусть и с акцентом, но хорошо, чисто. Мама у него – московитка. И не просто московитка, а самая что ни на есть настоящая москвичка.

* выдающийся большевик, а дедушка – выдающийся ученый, врач-академик, со старых еще времен, дореволюционных.

Жига так интересно рассказывал о своих родственниках, о большом столичном Киеве, о знаменитом университетском городе – Батурине, где работал его дедушка, что Петю даже завидки взяли. Нет, не то, чтобы он не любил своих родителей или пренебрегал ими. Просто в сравнении с Жигиными рассказами, они ему казались какими-то слишком уж обычными.

Придя домой, Петя поделился своими размышлениями с дедом. И снова что-то как-то не так у них получилось. Ефрем Николаевич, вместо того, чтобы посочувствовать, сказать что-то мудрое, насупился и отвернулся в угол, к иконе. Пробурчал только:

-Нашел друга! Из энкистов, небось. Жидов послушать – они всегда все самые лучшие и умные.

* Энкисты – сотрудники НК, надзвичайної комісії, после преобразования НК так по традиции называли и сотрудников всех последующих посполитых спецслужб.

Слова эти услышал папа. И тут же устроил деду выволочку, обозвал его… Слово такое яркое, Петя не сразу его запомнил. «Антисемизм», кажется. Ефрем Николаевич совсем обиделся, выпроводил всех из своей комнаты. Закрылся. И судя по тому, что вечером громко пел, напился.

 

А потом появилась Катя! Точнее – Марта. Но он еще не знал, что Марта. Так что – все-таки Катя.

Это чудо, что она появилась. Это чудо, как она появилась. Да это просто чудо. Катя была хорошо одета. По настоящему, по-пролетарски: красная косынка, серое платье, грубые башмаки. Она сразу пошла к игрушкам и начала строить дом из больших кубиков, расставлять в нем столы, стулья и кровати, рассаживать и укладывать по ним кукол и зверей.

И никто ей не помешал. Никто не объяснил, что чужакам и новичкам нельзя все вот так вот сразу. Все тут же начали играть в доме, ею построенном. И все почему-то захотели заговорить с ней, познакомиться. Познакомиться – получилось, а заговорить – нет. Девочка только представлялась: «Катя». И всё – ни с кем дальше не разговаривала. Нет, не совсем правильно. Она словами не разговаривала, но все говорила глазами. И – удивительное дело – даже так, не по-настоящему общаться с ней было удивительно интересно.

Петя поначалу был в стороне. Он вообще опасался девочек. Наверно, потому что в его жизни уже была когда-то одна большая любовь. Юля! Он ее помнил, воспринимал одновременно с мамой. И наравне с мамой. Казалось, она была с самого рождения. Они принимали друг друга, как продолжение себя. Завидев, издалека кричали «Петя!», «Юля!», бежали. А обнявшись, стояли несколько секунд неподвижно, чтобы почувствовать единение. И лишь потом начинали играть.

Но счастье не было долгим. Почему они с Юлей расстались – непонятно. Все накапливалось по чуть-чуть. Юля была огоньком, у которого все хотели погреться. Или хотя бы подсветиться. Пете это очень не нравилось. Конечно же, она выделяла его из всех. Но ведь из-за этого все остальные не переставали быть. Что страшно угнетало Петю. Он хотел был с нею только вдвоем. Но так получалось редко. Чаще всего, рядом появлялся еще кто-то. И тогда он в отместку начал делать вид, что Юли нет. Не часто, но иногда. И повод находил хороший. Например, папа из командировки вернулся. И он, Петя, шел гулять в парк папой. Юля бежала навстречу и радовалась, как обычно. А Петя в ответ был холоден, всем своим видом показывая: «Извини, не сейчас, ты же видишь я с любимым папой, я его давно не видел».

Она застывала, на мгновение ее взгляд становился обиженно-беспомощным. Как же любил ее Петя в этот момент! Как любил! Ему хотелось обнять Юлю, попросить у нее прощения за свою обиду нынешнюю, прошлую и все будущие. Но он не делал этого. Заставлял не делать, чувствуя себя от этого сильным и будучи слабым.

Юля же отвечала, как могла. Она выделяла Петю из других все меньше и меньше. Он внутренне хорошо понимал, отчего это происходит. И понимал, что сам не прав. Но внешне он обижался все больше и больше. А со временем внешняя обида перешла во внутреннюю уверенность: нет-нет, это Юля во всем виновата. Это она эгоистичная, надменная. Изменщица!

И они расстались, когда обоим еще не исполнилось и двух. Так что и очень хорошо, что Юлина мама отдала ее в другой садок.

Понятно, что, пережив все это, Петя не мог так просто подойти к Кате, хоть она и очень ему нравилась. Он предпочитал оставаться в стороне, с верным Жигой. Это было для него – и для них – привычно. Но потом и Жига стал все чаще уходить в Катину компанию. При этом Жига не хотел быть, чувствовать себя предателем. Он брал Петю за руку и тянул его за собой. Но Петя мягко высвобождал руку и оставался теперь уж совсем один.

 

Плохие слова бывают плохими по-разному. Вот «император», «Россия», «русский» – это слова плохие політично. Они приличные, но говорить их при всех неприлично. А есть слова, которые неприличные, но говорить их при всех прилично. Ну, то есть, не так, чтобы совсем прилично. Но допустимо. Петя узнавал эти слова по чуть-чуть. Дома их тоже произносили (чаще всего – Ефрем Николаевич). Но, не досказав до конца, проглатывали.

А вот на улице слова эти жили своей привольной жизнью. Петя долго воспринимал их как фон. Пока однажды они не вошли в него.

Два парня, сильно пьяные, шли по улице и играли в футбол камнем. Они старались подцепить его носком башмаков, а когда это не получалось, весело кричали «Ёб твою мать! Ёб твою мать!». Как же хорошо и радостно это у них получалось! Такие радостные слова не могли не запасть в душу. Придя домой, Петя, как только какое-то дело не заладилось, тут же сказал, полностью повторяя подслушанную интонацию: «Ёб твою мать!». Мама для начала сходу дала ему по губам. Потом выпытала, откуда он узнал эти слова. Объяснила (не подробно), что слова это плохие и говорить их нельзя. Он же не хочет, чтобы и о его маме говорили такое.

Петя не совсем понял, какое отношение имеют эти слова к маме. Но, подумав, попросил ее назвать все слова, которые произносить нельзя. Мама застыла. А потом сказала, что раз произносить эти слова нельзя, то она их произносить и не будет. И опережая его следующий вопрос, добавила, что он уже большой и отныне должен стараться сам определять, какие слова произносить прилично, какие – нет. И Петя старался, учился. И проходил, стараясь не замечать и совершенно не знать таких роскошных слов, как «хуйня», «пиздец», «ни хуя». И даже – «блядь»!

Но с одним словом он все же ошибся. И слово это «еврей». Оно проскальзывало, нечасто, в речах Ефрема Николаевича. И мужики у пивной тоже с удовольствием его говорили. Не сразу, но Петя понял, что оно как-то связано со словом «жид». Но как именно, понять было трудно. Слово жид было настоящим официальным. И оттого стыдливым. А еврей – казалось честным и оттого вызывающим.

Однажды, когда Жига, в очередной раз, поиграв полдня с Петей, понемногу, шажком-шажком, пошел в сторону Кати, Петя бросил вслед: «Еврей!».

Жига застыл. И глаза у него были, как у когда-то оставленной Юли. Потом он решительно отвернулся и больше с Петей уже не играл. Целый день! До самого вечера! Петя понял, что сказал что-то неподобающее. И может быть даже – ужасное.

Ему стало больно там, где сердце. Придя домой, он попросил объяснений. И папа все разъяснил. Жиды – это такой народ, который все угнетали. И в Русинской империи тоже. Только Велика Жовтнева революція принесла жидам свободу и счастье. Но напоследок им пришлось пережить самое страшное: погромы, то есть убийства, которые организовывали нелюди – русские буржуазные националисты. Еврей – это их слово, плохое, оскорбительное, погромное. Произнося его, Петя становится плохим. Почти таким же плохим, как русские буржуазные националисты. Как шведские фашисты – добавил папа, подумав.

Петя не все понял – слишком много нового, слишком тяжелые и страшные слова. Но главное он понял. На следующий день с самого же утра подошел к Жиге и извинился. Но тот молчал в ответ. Тогда Петя впрямую спросил:

-Ты жид?

-Да, – ответил Жига.

-А что это значит?

-Не знаю. Но я знаю точно, что жид.

-Бывает, – сказал Петя по-взрослому. – Ты извини. Пожалуйста. Давай играть.

-Давай! – Ответил Жига. – Только если ты еще раз назовешь меня «евреем», я дам тебе по лицу. Извини…

В честь примирения он весь день играл с Петей. А к Катиной компании даже не подошел. Разве что, во время пения революційних пісень сел с ней рядом. Но это, наверно, не считается. Не игра – дело серьезное. К тому же – это Соломія Орестівна их так посадила.

 

Да еще было такое замечательные слова, как «фашист», «шведские фашисты». Удачное сочетание: они были очень ругательными и при этом абсолютно приличными. Фашистов ругали все и везде: дома, на улице, в садку. Тем неожиданней было, когда однажды Соломія Орестівна пояснила, то фашисты не такие плохие, как все думали раньше. На самом деле, они почти даже хорошие. Особенно шведские. Это просто их оболгали главные враги Руси Посполитой – троцькісти та країни буржуазних демократій*. И вот теперь геніальний керманич Сталько** во всем разобрался. И восстановил давний, вечный нерушимый союз русинского и шведского народов, могучей Руси Посполитой и шведского Третьего Рике.

После этого слово «фашист» перестало быть ругательством. Правда, и хорошим словом оно тоже не стало. Его просто не было. Вместо говорили просто – борцы с буржуазным лицемерием, братский шведский народ и его хёвдинг Адольфус Хитлерссон.

* троцкисты и страны буржуазных демократий.

** гениальный рулевой Сталько.

 

В какой-то момент Пете начало казаться, что Катя как-то по-особенному на него смотрит. Ему стало тревожно, еще не улеглась боль, оставшаяся от ссоры и разлуки с Юлей. Он старался не замечать ее взглядов. Но другие-то замечали. Петя сначала даже обрадовался, когда его побил Архип (переросток, находившийся в группе младших только потому, что так хотела его бабушка, работавшая в саду нянечкой).

Да, она на него смотрит. Но почему? Почему???

Вдруг он понял. Она просто завоевывает его, хочет подчинить. Ведь он единственный, кто сторонился ее, не искал ее взгляд. Ну, конечно, это она так хитрит, чтобы притянуть его. А только притянет, тут же оставит, как когда-то Юля…

Нет-нет, он не такой глупый. Он взрослый. Он ей не подчиниться. Как бы Архип не бил, не подчиниться.

А это было очень больно и обидно, когда Архип начал бить его постоянно, завидев только неправильный Катин взгляд. Петя долго терпел, жаловался деду. Тот ничего не ответил, только спел боевую стрелецкую песня «Гой-да!». И Петя придумал, что делать. Днем, когда все ложились спать, он изо всех сил сопротивлялся сонливости. И все-таки не заснул. Пошел в туалетную комнату, взял свой горшок, снял с него крышку, чтобы не дребезжала. Вернулся в спальню и что есть силы ударил спящего Архипа по голове…

Его после этого очень ругали. И в садике, и дома. И даже неделю не пускали в садок. А Архипа отправили на лечение.

Папа, мама и бабушка с ним неделю не разговаривали. Поэтому он бегал в комнату к Ефрему Николаевичу. Тот, покручивая ус, сказал, что, конечно, бить спящего врага нехорошо, но бить врага – хорошо. И он, Ефрем Николаевич, ошибался, Петя имя свое не позорит, он – настоящий стрелец!

 

Когда Петя вернулся в садок, изменилось многое. Катя уже смотрела только на него. И Архипа не было. И Жига смотрел на него как-то совсем по-другому. Но он снова ушел в свой угол и опять играл один. Ну, или с Жигой.

А никто больше с ним не играл. Но уже не так, как раньше. Совсем по-другому – уважительно (правду сказать, Архип со своими драками надоел многим). И лишь Катя однажды улучила момент – подошла к нему так, чтобы никто не видел (все, конечно, видели, но сделали вид, что не видели).

Да, Катя подошла и прошептала на ухо, касаясь губами уха:

-Я не Катя. Я – Марта!

И ушла.

Почему она это сказала? Зачем? Неужели опять хитрит, привлекая его к себе. А что если сейчас сказать всем, указывая для верности пальцем – она не Катя. Она Марта! И пусть себе дальше хитрит.

Но Петя посмотрел на нее, поймал ее взгляд. И понял, что теперь она не хитрит. Она и вправду сказала ему свою самую великую тайну.

 

А осенью в садку был торжественный утренник. Великий Сталько опять разоблачил планы империалистов. Злобные буржуазные демократии хотели столкнуть лбами могучую Русь Посполитую и Третий Рике. Но вождь, хёвдинг Третьего Рике Адольфус Хитлерссон, защищая свою страну и свой народ, нанес упреждающий удар по уродливой панской Польше. Могутня Червона Армія не может спокойно смотреть, как безответственные польские паны оставили на произвол судьбы братское русинское население Новгородчины. И, конечно же, пошла вызволять его.

Соломія Орестівна сказала, что в честь этого великого освободительного похода они подготовят виставу «Армія – визволительниця». Роли начали распределять тут же. Все были в радостном возбуждении от общего хорошего дела. И только Жига все испортил. Он отказался играть киоскера, продающего свежий номер «Правди», рассказывающий о походе.

И это было очень обидно, потому что Жига с его очками, как никто подходил на роль киоскера. Он долго не объяснял, почему не хочет играть эту роль. Но все же признался. Жига показал на первую страницу «Правди», на портрет Хитлерссона, бывший в самом ее низу и сказал, что не может «продавать» газету с фотографией фашиста.

Соломія Орестівна ответила не сразу. Но зато когда заговорила, то говорила очень весомо, как-то важко. Она сказала, что как справжня більшовичка и немного даже жидовка в какой-то степени может понять Жигу. Но только в какой-то степени. Конечно, вождь Третьего Рике Адольфус Хитлерссон не во всем прав и во многом ошибается. Это естественно. Если бы он был во всем прав и никогда не ошибался, то он был бы русинским коммунистом, а не шведским фашистом. Да, он ошибается и неоправданно плохо говорит о жидах. Это у него такая средневековая отрыжка. Но нужно быть выше этого. Социальное нужно ставить выше национального. Честная, прямая, во многом социалистическая политика Хитлерссона сегодня нам намного ближе коварства и интриг лживых буржуазных демократий Франции и Британии. Так считают Всерусинська Комуністична Партія (більшовиків) та керманич Сталько. А ні Партія, ні, тим більше, Сталько, ошибаться не могут.

Все это она сказала так просто, так убедительно, что, несмотря на то, что многие слова были непонятны, все всё поняли. Кроме Жиги. Он сказал, что плохо себя чувствует и участвовать в виставі не будет. Соломія Орестівна велела, чтобы он пошел отдыхать в спальную комнату. А о здоровье Жиги она поговорит с его папой, на партзборах*.

* на партсобрании.

Вистава «Армія – визволительниця» получилась замечательная. Петя играл в ней червоного кавалериста. Он с упоением скакал на воображаемой лошади и лихо махал настоящей – деревянной – саблей. Представлял, как рубит на полном скаку зажравшихся білоляхів* и освобождает братьев-новгородцев.

* белоляхов, белополяков.

Петя был счастлив.

 

Из садка детей забирали мамы или бабушки. После того, как Петя понял, что у него любовь, говоря высоким языком – кохання* – он просто жаждал встречи с Катиной мамой. Но увидеть ее долго не удавалось. Катю из садка забирали из всех детей последней. А иногда даже оставляли в нічну зміну**. Так что увидеть ее близких никак не удавалось. Но однажды Пете ужасно повезло. «Как на грех», никто из домашних забрать его не мог. А Ефрему Николаевичу – не доверили. Какое счастье – нічна зміна. Петино сердце замерло в сладком предвкушении. Он даже не знал, какой вариант был бы наилучшим: чтобы пришла Катина мама и он, наконец, увидел бы ее или чтобы Катю никто не забрал, и она тоже осталась в садку на ночь. Тогда Петя мог бы всю ночь не спать, а только смотреть на нее…

* любовь; в русинском языке – именно любовь к женщине, а не к партии или родине.

** ночную смену.

Он все думал, думал, никак не мог выбрать, решить. И очень огорчался от этого. Как будто бы от его решения что-то зависело. Будто бы станется именно так, как он решит. Игра в тот день у него совсем не получалась и даже говорить Петя не мог. То, что Катя молчала – это нормально, это обычно. Но тут и он, как язык проглотил. А два молчащих человека – это уже слишком. Тем более что у него не было таких больших, говорящих, как у Кати, глаз.

Наступил вечер. Детей разных возрастов собрали в одну группу и отвели на второй этаж садка. Петя и Катя были среди всех старшими, а потому главными. Но они не пользовались своим старшинством. Они играли друг с другом: строили дома, крепости. Штурмовали их отрядами восставшего пролетариата. А, взяв, тут же обустраивали для щасливого життя всього людства*.

* счастливой жизни всего человечества.

Петя понял, что именно это и есть счастье – быть рядом с Катей, работать вместе с нею, иногда касаясь пальцами руки ее пальцев. Да-да, как же хорошо, что ее не забрали – этого, именно этого он и хотел. Но как только Петя это понял, одна из нянечек сказала, что за Катей пришли.

Он сначала очень расстроился. Однако потом сумел убедить себя, что именно этого и хотел с самого начала. Нужно только не упустить время – посмотреть на Катину маму. А сделать это было не так просто. Катю увели на первый этаж, в комнату их группы, к шкафчику. Собирать вещи. Но остальных-то детей, теперь уж наверняка остающихся в нічну зміну, в комнату своей группы не пускали.

Как же пробраться вниз, вслед за ушедшей Катей?! Прежде всего, не нужно показывать, что тебе туда нужно. Взрослые всегда с особым удовольствием и настойчивостью запрещают именно то, чего больше всего хочется. Поэтому Петя ушел в угол комнаты собрал много кубиков и самые большие фигурные куклы. В несколько секунд он создал видимость такой увлеченности, что на него перестали обращать внимание. А как только это произошло, Петя незаметно выскользнул в дверь. Тихонько спустился по лестнице. Ступал не по центру, а на края ступенек – они так скрипят меньше. У раздевальной комнаты встал за дверью. И в щелочку между дверью и дверным наличником стал смотреть.

Катя была мало похожа на маму. Разве что – одеждой, тоже пролетарской. Мама торопила ее, но Катя одевалась, собиралась неохотно – медленно, рассеянно.

-Катя, поторопись!

-Я – Марта!

Услыхав это, мама вздрогнула, отвела руку в сторону, как для пощечины. Но остановилась.

-Доиграешься, Катя. И меня погубишь.

-Мы договаривались, только при других – Катя. А наедине – Марта.

-Наедине!

-Но тут же никого нету.

Мама ответила как-то странно, можно сказать грубо:

Це – державна  установа. А в державній установі завжди хтось є!*

* Это государственное учреждение. А в государственной учреждении всегда кто-то есть!

Ой, это же про него. Петя вжался в стенку. Как эта женщина догадалась о нем? Сердце стучало громко, во все стороны. Но, к счастью Катина мама с Катей ушли, его не заметив. Так же незаметно Петя вернулся в общую комнату на второй этаж.

Засыпая, он думал о Кате. То есть, о Марте. Она действительно Марта. На маму совсем не похожа. Но почему, то Марта, то Катя. И почему Марта только наедине с мамой.

Наедине! И не только с мамой. Но и с ним с Петей. Она ему открылась, она ему рассказала.

Но почему Марта?

 

А життя ставало все краще, все веселіше*. Червона Армія помогала нашим рабочим и крестьянским братьям. Освобождала от помещиков и капиталистов одну за другой соседние страны. И вот уже сразу три страны, Молдавия, Валахия и Болгария, провели свободные выборы, собрали свои Посполитые рады и попросили принять их в состав першої в світі соцалистичної держави** – Руси Посполитой. Вновь принятые республики получили новые гордые имена – Молдавська Посполита Соціалістична Республіка, Валаська Посполита Соціалістична Республіка, Болгарська Посполита Соціалістична Республіка*** со столицами в городах Яссы, Бухарест, и София.

* жизнь становилась все лучше, все веселее.

** первой в мире социалистической страны.

*** Молдавская Посполитая Социалистическая Республика, Валашская Посполитая Социалистическая Республика, Болгарская Посполитая Социалистическая Республика.

Соломія Орестівна готовила все новые и новые утренники. Петя с наслаждением играл в них любые роли, какие дадут. Но больше всего ему нравилось быть Головою вновь избранной Посполитой Рады:

-Ясси, Ясси, це Софія! Чи ти слухаєш мене?

-Так, Софія, чую, чую! Де ж наш Київ – місто правди, місто свята, місто самих світлих, самих-самих щирих мрій…*

* -Яссы, Яссы, я – София! Слышишь ли меня?

-Да, София, слышу, слышу! Где ж наш Киев – город правды, города праздника, город самых светлых, самых-самых сокровенных мечтаний…

Даже Жига перестал вредничать – участвовал в утренниках наравне со всеми. Тут и Соломія Орестівна тоже молодец. Зная Жигины капризы, Хитлерссона она держала от него подальше. А в какой-то момент такая нелюбовь к вождю Третьего Рике даже пригодилась. Это когда вышел спор из-за Литвы. Тогда неожиданно выяснилось, что Адольфус немного зарвался и нужно щелкнуть его по носу и дернуть за знаменитые усики щеточкой. Жига играл карикатуру на Хитлерссона, хорошо играл, смешно – все родители, что были на утреннике, хохотали, складываясь вдвое.

Это помогла. Хитлерссон сразу одумался и позволил гордой Литве со столице городом Вильнюсом войти туда, куда она мечтала – в Посполитий Союз Соціалістичних Республік. Сестер-республик стало 15. Петя еще не ходил в школу и не совсем представлял, сколько это – 15? Но все равно даже само это число ему очень нравилось: строгая единичка и радостная, веселая пятерка.

Но и это не всё! Буквально каждый день Соломія Орестівна рассказывала новые, величественные и ужасно интересные вещи. Молодой, сильный, на страх всем буржуям, ПССР не хочет останавливаться в своем росте. В городе Батуми, столице Аджарської Автономноі Посполитої Соціалістичної Республіки*. собрались турки-месхетинцы. Собрались и сказали, что они больше не могут спокойно смотреть, как по ту сторону посполито-турецкой границы псевдореспубликанские потомки султанских османов угнетают братский турецкий народ. Они тут же собрали Посполитую раду Турецької Посполитої Соціалістичної Республіки и обратились в ЦК РКП (б), а также Верховну Посполиту Раду ПССР с просьбой, чтобы Червона Армія помогла освободить братский турецкий народ. Великий керманич Сталько, сказал, что он сам, как кавказец, выходец с трудового Востока, понимает чаяния гордого турецкого народа. У него когда-то, в детстве, даже был сосед турок-месхетинец, замечательный человек. Но вражеская буржуазная пропаганда может представить миру братский освободительный поход Червоної Армії, как нашествие (в этом месте рассказа Петя даже фыркнул от возмущения – придумать же такое!). Не может ли турецкий народ сам освободиться и присоединиться к ПССР? Посполитая Рада ТПСР обещала подумать.

* Аджарской Автономной Посполитой Социалистической Республики.

Вся старшая группа, да что там – весь садок с нетерпением ждал, что же решит ПР ТПСР? И она решила правильно – нет, нет, нельзя отступаться, нужно идти в Турцию помогать братскому народу. Тут уж Йосип Вісаріонович Сталько попросил три дня и три ночи на размышление. А подумав, принял нелегкое решение. Пусть західна буржуазна пропаганда волає, що хоче*. А Русь Посполита не может оставаться в стороне, когда братский турецкий народ мучается в неволе под игом псевдореспубликанских потомков турецких османов. Червона Армія, включив в свой состав три полка турок-месхетинцев и батальон турок, проживавших на территории Болгарии, идет в новый освободительный поход.

* западная пропаганда верещит, что хочет.

О, какое это было счастье. Дети обнимались, услышав новость (Пете повезло, рядом с ним в этот момент оказалась именно Катя). А значит – новый утренник. Петя играл командира панцерникової бригади*. Черный костюм мама ему пошил из старой дедовой жилетки. А пушку панцерника он сам сделал склеил из бумаги и покрасил черной краской.

* танковой бригады.

-Київ, Київ, до Стамбулу й Трапезунду ми йдемо – несемо волю!*

* -Киев, Киев, на Стамбул и Трапезунд мы идем – несем свободу!

Как он любил свою страну! Ее червоний прапор*. Ее гордый герб, на котором, что ни день, появлялась новая ленточка с новой надписью на новом для ПССР языке. Но все они повторяли гордое, главное, покоящееся, но неупокоенное в основание герба: «Пролетарі всіх країн, єднайтеся!»**.

* красный флаг.

* * «Пролетарии всех стран, объединяйтесь!».

 

Счастье за счастьем. Наступил день, когда он по-настоящему познакомился с Катиной мамой. Катя уговорила ее взять его на воскресную прогулку город. И Петины родители их отпустили.

Они ходили, взявшись за руки. Любовались хорошеющей каждый день Москвой. Как повезло – им повстречался вуличний бондарь* – рабочий, моющий, поливающий улицы водой из огромной бочки. Смотреть на его работу было очень интересно. Нечистое становится чистым – что может быть лучше?! Морозиво з цитроном** (Петя оставил Кате полстакана, но она отказалась – такая щедрая). Они упросили маму разрешить зайти в «Піонертовари». Заходили в него, как музей, смотрели на все, не дыша: бюсты Ленько и Сталько, портрет Маркссона и Энгельстрема, значки, червоні краватки***. Когда же уже они станут піонерами? Катина мама сказала, что скоро: моргнуть не успеют, как станут. Преувеличивает, шутить. Взрослые очень любят шутить и преувеличивать.

* уличный возница с бочкой.

** лимонное мороженое.

*** красные галстуки.

 

Какой же все-таки мудрый наш Йосип Сталько. Он ведь предупреждал Посполиту Раду турок-месхетинцев об опасности левого уклона. Но преступное легкомыслие, а то й троцькиська нетерплячка* взяли верх. Но Сталько все исправил. Несмотря даже на то, что в Турецкой республике не созрели объективные и субъективные условия для революции. Пропаганда псевдореспубликанских потомков султанских османов все еще крепко сидит в умах братского турецкого народа. Но мудрый Сталько все исправил.

* троцкистское нетерпение.

В результате долгих, упорных, победоносных боев со стороны Болгарии Червона Армія преодолела ничтожное сопротивление трусливых білоосманів* и вышла к Мраморному морю! (Петя представил море, берега которого покрыты мраморными плитами, скульптурами и колоннами, как же это, должно быть, красиво!). Границы вновь принятой Болгарской ПСР отодвинуты на 100-200, а местами – на 355 километров. Братский болгарский народ может быть спокоен – он теперь в большей безопасности.

* белоосманов, белотурок.

А Аджарська Автономна Посполита Соціалістична Республіка преобразуется в Аджаро-Турецьку Посполиту Соціалістичну Республіку со столицей в місті Батумі. Сделано это было для того, чтобы свободный и свободолюбивый народ турок-месхетинцев мог развиваться еще свободнее. Так братских посполитых сестер-республик стало 16! Счастье какое! Все больше красных флагов на Земле. Наступит, наступит время, когда других и не будет!

Кроме того Посполитое правительство договорилось с правительством Турецкой республики о долгосрочной аренде трех военных баз на Принцевых островах в Мраморном море. (Принцевы острова в Мраморном море – ожившая сказка, что-то невероятно прекрасное. И там теперь стоят, охраняя покой сказочных принцев и принцесс, наши военные корабли).

Как все хорошо. И Катя с мамой опять пригласили на прогулку в Москву…

 

Глава 2. Война

 

Война началась неожиданно. Петю перевели в старшую, самую старшую группу садка. Он уже мечтал о школе. И тут началась война. В неділю*.

* В воскресенье.

Петя проснулся рано утром от далекого грома. Потом от близкого. Потом от совсем близкого. Проснулись все – вся семья. Вышли во двор. Увидели высокие-высокие черные дымы из промзоны Больших Мытищ.

-Бомбежка, – сказал Ефрем Николаевич. – Все-таки доигрались.

-Папа, замолчи, – сказала бабушка.

-Я-то молчу, – сказал прадедушка. – А вот он что теперь скажет? – и махнул куда-то в сторону.

-Тревога номер три, – сказал папа. – Нужно бежать в бомбоубежище.

-Не нужно, – сказала мама. – Далеко. И люфтвапен*, – сказав непонятное слово, она махнула головой в небо, – уже отбомбились. Я – в госпиталь. Работы много будет.

* «Воздушные силы» по-шведски.

Бабушка ушла вместе с мамой. А папа просидел дома аж до девяти часов и только тогда пошел на свою работу. Петя остался с Ефремом Николаевичем. Тот угрюмо молчал.

А Петя думал о том, что война – это очень хорошо. Хитлерссон опять зарвался. Его ведь учили, и Жига даже пропесочил. А он опять зарвался. Но ведь это очень хорошо. У нас есть могучая Червона Армія. У нее есть быстрые, огненные панцирники и літаки*, смелые, умелые командиры. И молодые притом, потому что многие из старых оказались зрадниками, буржуйськими запроданцями**. За нас еще международная солидарность пролетарів всіх країн. За нас – единственно верное учение Маркссона-Энгельстрёма-Ленько-Сталько. Да! И самое главное – наш мудрий керманич Йосип Вісаріонович Сталько.

* танки и самолеты.

** предателями, продавшимися буржуям.

 

Мудрый Сталько молчал долго. Почти две недели. Но не зря молчал, по тому, как он начал свою речь, хотелось застыть и умереть от преданности и отчаянной веры в нашу силу и победу: «Брати і сестри мої, до вас рече серце…»*.

* «Братья и сестры, к вам обращается мое сердце…»

Он все объяснил. Теперь, когда в результате нашей мудрой политики враг отбросил прочь всякие приличие и явил всему миру свой звериный оскал, мы можем отбросить прочь дипломатические игрушки и игры. Русь Посполитая выиграла целых два год мира для переустройства своей армии. И теперь встречает агрессора более готовой, чем два года назад, когда империалисты хотели втянуть нас в эту бойню. Мы были бдительны, но слишком честны в своей миролюбивой политике. И враг застал нас врасплох своим подлым внезапным нападением. Поэтому у него пока есть временное преимущество. Но мы все равно победим, потому что у нас преимущество постоянное – мы, Русь Посполитая, первое в мире государство рабочих и крестьян. Никакому их хваленому фёрсвармакту* не выдержать нашего удара! Наша справа – щира! Мы переможемо!*

* «Силы обороны» по-шведски.

** Наше дело – правое! Мы победим!

В тот же день папа и Ефрем Николаевич пошли до Військомату. Обоих там встретили плохо и отправили домой ни с чем. Прадедушку – потому что больной, старый и вредный. А у папы оказалась бронь літери А*. Петя не совсем понял, что это значит, но понял, что это бумага, которая говорит что на фронт нельзя, а нужно ударно работать в тылу. Петя специально посмотрел на эту бумагу. Читал ее долго и вдумчиво, потому что прочитать было непросто.

* бронь буквы А.

Науково-дослідницький Інститут порівняльної історії зброї.

Відділ старовинної вогнепальної зброї.

Начвідділу Михайловко*.

* Научно-исследовательский Институт сравнительной истории оружия.

Отдел старинного оружия.

Начотдела Михайловко.

Начвідділу – это его папа. Начальник, то есть. Жаль. Лучше бы он на фронт пошел, чтобы там героически воевать за свободу человечества. И, может быть даже, если повезет, героически погибнуть за нее. Петя сладко представил, подумал, как хорошо, как правильно быть сыном героя…

Но папа, как казалось, не очень переживал из-за того, что его не взяли на фронт. Скорее, даже наоборот. Вздохнул с облегчением. Наверно, он очень любил свою работу. И маму. И Петю, конечно.

 

Садок закрыли почти сразу после начала войны. Сказали, что на лето закрыли. Но на самом деле именно из-за войны. Теперь Петя Катю почти не видел. Жила она не совсем близко. И одного его к ней в гости не пускали.

А война шла немного хуже, чем думали сначала. Зато он теперь часто видел Жигу. Тот близко жил. Получилось, это главное, что есть хорошего у войны – теперь они с Жигой каждый день подолгу играли вдвоем. Правда, Катю почти не видел. Но зато можно было мечтать о ней. И о том времени, когда он ее увидит…

А Жигу Петя зауважал еще больше. Ведь он еще давно говорил, какой плохой Хитлерссон. Вот если бы Жигу поближе к Сталько, может, тогда не была бы война такой внезапной.

 

Очень скоро выяснилось, что с войной получалось не так хорошо, как казалось вначале. И даже не так не совсем хорошо, как думали потом. Могучая Червона Армія отступала так быстро, что нигде не могла остановиться. Москву бомбили редко и точно – только промышленные районы. Ефрем Николаевич это так объяснял: «Шведы – народ бережливый, точный и меткий, зря бомбы переводить не будут». А потом начали прилетать особые самолеты. Они сбрасывали бумагу. Это было очень красиво – как во время праздника или на параде.

Петя весело, с криком и песнями, бегал под бумажным дождем. А потом начал смотреть, что на бумаге нарисовано и написано. Противная, страшная рожа с крючковатым носом. И вот прямо по этому носу лупит кирпичом здоровенный доблестный червоноармієць. А еще стихи рядом:

Комиссара бей, жида –

Морда просит кирпича.

Стихи Пете не понравились. Рифма плохая. Он перевернул бумажку и посмотрел, что на другой стороне. Рисунок чуть другой. Червоноармієць бьет по противному носу уже не кирпичом, а кулаком. И стихи другие:

Комиссара бей, еврея –

Посильнее, не жалея.

Тут уже рифма была хорошая. Но стихи почему-то все равно не понравились. Неправильно как-то: разве кулаком сильнее ударишь, чем кирпичом. Да и еврей – слово плохое. (Хорошо еще, что Жига сегодня гулять не вышел. Заболел, наверно). Но все равно, на всякий случай, чтобы проверить ощущения, Петя пошел с бумажкой к Ефрему Николаевичу. Тот ел яблочное варенье с хлебом и чаем. Чтобы прочитать бумажку отложил чашку и блюдечко в сторону. Надел старые очки, с перебитой дужкой, скрепленной черной ниточкой. Почитал бумажку, шевеля губами. Не выпуская ее из рук, строго посмотрел на Петю:

-Показывал кому-то?

-Нет.

-Еще подбирал?

-Нет.

-Не подбирай больше и не показывай.

Потом он поджег бумажку, подождал пока она вся выгорит, кроме, конечно, маленького уголка, что был зажат пальцами, и выбросил пепел в свое помойное ведро.

-Гадость, – сказал прадед. – Жиды, конечно… – он помолчал. – Ну, люди непростые. Воевать не любят и не умеют. И работать тоже. И вообще привыкли – на чужом горбу… Но они тоже люди – бить их нехорошо. Ты же не фашист…

Ну, конечно, не фашист. Даже говорить об этом смешно – разве русин, московит могут быть фашистами. Только шведы.

 

Как оказалось, Жига в тот день неслучайно не вышел на улицу. Есть такое слово – Петя его впервые услышал – эвакуация. Жига с родителями к ней готовился. Услыхав об этом, Ефрем Николаевич не промолчал:

-Ну, вот, жиды и есть жиды. Уже сматываются. А ты, русский, воюй за них.

Папа аж зубами скрипнул, как услышал это. Но почему-то промолчал.

Петя позже понял, почему промолчал папа. Он уже тоже собирался в эвакуацию и не чувствовал за собой права говорить. Не один собирался, вместе со всем институтом. Ну, и с мамой, с Петей, конечно, тоже. Бабушка тоже собиралась и отца своего собирала. Но Ефрем Николаевич сопротивлялся. Он сказал, что никогда еще из Москвы не бегал. Умереть не боится – и так старый. А если умереть – только в Москве. Да и чего ему умирать: шведы народ бережливый, будут они тратить на него пулю или силы.

И вдруг посреди этих разговоров и споров Петю, как пулей прошибло. Катя! Какая эвакуация, если есть Катя. Он мог ее видеть не совсем часто. Он мог о ней забыть надолго, даже на полдня. Но это все только потому, что знал: она есть где-то тут рядом. Она всегда есть, ее всегда можно увидеть. Если вспомнить. Но тут – война, эвакуация, отъезд. Как же Катя?! Он понял, что должен ее увидеть прямо сейчас.

Бочком, пока все спорят, Петя вышел на улицу и побежал к Катиному дому. Жила она далеко, дорогу он знал плохо. И мальчишки тут были чужие, его не знавшие. Если денег не было – а у Пети не было – плату брали підсрачниками* и подзатыльниками. В одном месте даже по лицу били. Двое держали за руки, третий – бил. И так пока каждый не ударил («Приговор – в исполнение!») не отпустили.

* поджопниками.

Катя с мамой жила на втором этаже трехэтажного дома рабочего поселка «Керамзит». Хорошо еще – от завода далеко, бомбы сюда не долетали. Петя нажал кнопку нужного звонка. Позвонил. Прислушался. По ту сторону двери ничего не происходило. Еще позвонил. Еще, еще – ничего. Он жал на кнопку. И ничего не происходило. Наконец, дверь открылась. Выглянул сосед по коммуналке – громадный детина, от которого плохо пахло. Петя всегда его немного пугался. Но тут смело сказал:

-Катя!

-Нету Кати. Обеих их нету.

-Эвакуация? – выдохнул Петя с ужасом.

-Может, эвакуации, а может хуяция, – сказал детина и изготовился закрыть дверь.

Но Петя не позволил. Он вставил в проем и руку, и ногу, хорошо понимая, что если мужик хряснет дверью, то сломает ему и то, и другое.

-Как же уехали, как?

Детина Петин бунт принял с уважением и даже растворил дверь пошире.

-Ну, как-как? Хуяк! Машина приехала – и все. Да ты, малец, не реви. Утри сопли, и кровянку тоже. Таких Кать, знаешь, еще сколько будет…

Петя перестал плакать. «Лицо его окаменело» – это так называется. Впереди был непростой путь домой. Он подобрал булыжник. Плохо, выбросил. Кирпич? Не то. Нашел железный прут с приваренными на конце двумя металлическими полосками. И пошел домой. В лицо его и пруте было что-то такое, что теперь никто не тронул. Даже те трое, что в прошлый раз по морде били.

 

К эвакуации все было готово. Но торопиться не хотелось. Фёрсвармакт, конечно, напирал, однако под Москвой были уже собраны огромные силы Червоної Армії во главе с генерал-полковником Кривоносом, прославившимся в славную, переможну* Турецкую войну. Уж он-то в обиду не даст.

* победную.

А Жига к этому времени уже уехал. И Пете даже вспоминать не хотелось, что говорил по этому поводу Ефрем Николаевич. Сделалось совсем одиноко. Бомбежки стали более частыми. Заводы в Москве и под Москвой были стерты в пыль. То же и с аэродромами, военными, мирными, все равно. «Разведка у шведов хорошо поставлена», – говорил Ефрем Николаевич с завистью и, похоже, даже, уважением.

Листовки сыпали все чаще. К ним как-то привыкли, никто уже за ними не гонялся, не уничтожал. Шутили даже. Когда в небе появлялся тучный листовочник, все говорили: «О, свежую бумагу привезли…».

Но однажды листовки сбросил совсем другой самолет. Какой-то маленький, худой, хилый, что ли. Почувствовав необычное, Петя сразу решил, что должен почитать именно эти листовки. И не ошибся. Они были очень необычные. Во всем, начиная с заголовка.

«Вставайте, люди русские!»

От этих слов в груди становилось тревожно и сладко. А дальше было и того пуще.

«Соотечественники!

Смута, Руина может быть долгой, но не может быть вечной.

Сегодня, 30 июня 1941 года в Новгороде Великом в Святой Софии Новгородской пред Ликом Чудотворной иконы Пресвятой Богородицы Знамение провозглашено восстановление русской государственности. Новгород Великий – древний хранитель истинно русского духа берет на себя всю ответственность за судьбу русского народа. И до освобождения первопрестольной нашей столицы – Москвы, Державной иконы Коломенской и Пресвятой иконы Владимирской, провозглашает себя стольным градом Русского государства!».

Рядом, сбоку, слева от текста был нарисован богатырь. Но какой-то непривычный, неправильный. Петя не сразу понял в чем его неправильность. Но, приглядевшись, уловил. Богатырь был с бородой. А все прежде виденные им богатыри были безбородыми. И имели только роскошные, длинные, вислые усы. Почему так, Петя не понимал, но бородатость богатыря ему понравилась. Так же, как и слова листовки, гордые, возвышенные. Но грешные! Опять это «русский», «русский». Но почему не «русинский»?

Может, у папы спросить? Или у мамы? Или у прадеда?

Нет, не нужно – война сейчас. У всех столько забот и волнений. А он уже больший – сам должен во всем разбираться! Петя решил прочитать листовку до конца. Но решил, что на сегодня для взрослого шестилетнего мальчика он и так слишком много начитался. Можно до завтра отложить… А бумажку нужно спрятать, да понадежнее. Но куда? В пальто! Жарень какая на улице, до пальто еще не скоро дело дойдет.

 

Месяц вересень получился теплым, но не радостным. Фёрсвармакт оказался не только вероломным, но и очень сильным – наступал не останавливаясь. Вслед за Вильнюсом и Новгородом пали Минск и Калинин. И со всех сторон слышалось это слово – «эвакуация». Великий Сталько поставил перед вояками Червоної Армії історичне завдання – «досить рачкувати – ні кроку назад»*. Бойцы, конечно, очень старались, но никак не могли его выполнить. И всё отступали. Тогда Йосип Вісаріонович поставил другое історичне завдання – «ні жменьки – ворогу», з територій, тимчасово окупованих ворогом**, вывозилось всё. А то всё, что вывезти не удавалось, взрывалось или сжигалось. И это задание выполнялось намного лучше. Петя поразился мудрости Сталько – какое правильное решение. Да, да, конечно, только так – земля має палати під чоботом окупантів***.

* перед воинами Красной Армии историческое задание – «хватит отступать – ни шагу назад».

** историческое задание – «ни горсти – врагу», на территориях, временно оккупированных врагом.

*** должна гореть под сапогом оккупантов.

Но вредный Ефрем Николаевич опять был чем-то недоволен. Однажды на кухне он выговаривал в семье другим взрослым:

-Да что ж делает нелюдь этот?! Мало того, армию угробил, маршалов пострелял. А теперь… Людей-то всех он не вывезет. А что жрать будут те, что останутся. Шведы на зерно не богаты. У них своих ртов хватает. Опять голодуху готовит?

-Так ведь не первую, – непривычным, мертвым каким-то голосом сказала мама.

И все замолчали.

А потом закричал папа:

-Всё! Хватит! Не позволю, не потреплю… Не потерплю! Троцкистских, фашистских разговоров!

-Не потерпишь… – ухмыльнулся дед. – Ну-ну. Беги в НКВС. Энкисты заждались…

-И побегу! – сказал папа.

Но не побежал, а только вышел из кухни, громко хлопнув дверью. И заперся в комнате – общей их с мамой.

Мама только тут его заметила:

-Петя… Петя все слышал…

-Пусть слышит, – тяжело сказал дед. – Пусть слышит. А говорить не будет. Правда, внучок, ты ж ведь Петя, а не Павлик Мороз?

Странно как-то, почему его сравнивают с героєм-піонером. И обидно – почему это вдруг он не Павлик Мороз. Он, конечно, еще не пионер, но тоже хочет быть героем! В жизни всегда есть место подвигу!

-Я тоже буду героем! – уклончиво сказал Петя.

-Будешь, – грустно сказал дед. – Точно будешь. С посполитой владой иначе не выжить…

 

К эвакуации готовились давно и заботливо. Но все равно оказались не готовы. Папа приехал с работы на машине. Петя таким его еще не видел. Волосы распатланные, глаза скачущие.

-Собирайтесь! Срочно!

-Что там? – спокойно спросил дед.

-Шведы фронт прорвали. Уже Дмитров взяли. Едем! Вот грузовик с шофером дали – самые ценные экспонаты вывозим.

-А остальные пожгли? – деловито спросил Ефрем Николаевич.

-Папа! Что за жарти*?

* шутки.

-Нет-нет, не пожгли, – продолжил прадед, – посполитому рушению* раздали. А то, слыхал, их на фронт без винтовок вывозят. Под танки-то…

* народному движению, ополчению.

Увидев, что с дедом не сладить, папа обратился к бабушке

-Надежда Ефремовна, собирайтесь! И этого соберите! Его с Петей – в кабину, рядом с шофером, а мы втроем – в кузове. Там оружие войлоком проложено. Жестковато, но можно как-то усесться.

-Где Нина? – спросила бабушка.

-В клинике! Операцию заканчивает. Мы по дороге заедем…

-Штыками поколете? – спросил дедушка.

-Кого? – не понял папа.

-Ну… Кому там Нина операцию делает. Что же его оставлять… Ні жменьки ворогу!

Папа сверкнул руками и безнадежно махнул рукой.

-Надежда Ефремовна, собирайтесь! Время!

Петя думал, что бабушка начнет сейчас суетиться. Не бестолково, подобно некоторым, а ловко, со смыслом. Как приучила ее фельдшерская работа. Но бабушка стояла, не двигалась. И тогда заговорил дедушка:

-Я не поеду…

-Как?! Как?! – казалось, папа задыхается от возмущения. – Хватит этих идиотских старческих капризов. Я вас… Всех… я… спасаю. Быстро!!!

-Не поеду.

Дедушка сказал это так, что Петя понял – дальше можно ничего не говорить, дедушка не поедет.

-А-а-а. Зрадник! К фашистам хотите?

Страшные какие слова. Но Петя догадался, что папа специально так говорит, чтобы сдвинуть дедушку с места. Дедушка молча развернулся и ушел в дом, в свою комнату.

-И я останусь, – сказала бабушка.

Петя ждал, что сейчас опять будут крики. А папа неожиданно успокоился:

-Но как? Как?.. – он опять махнул рукой. – Как знаете… Петьку-то хоть соберите… И мне с Ниной что-то по-быстрому…

И только тут бабушка начала суетиться, так, как только она умеет. Минут через пять уже вынесла из дому плотно набитую Петину речторбинку*. А еще – большую сумку и огромный чемодан – для папы. Послышалось громкое пимканье – это водитель сигналил.

* вещмешок.

-Ну, пошли мы… Бывайте, Надежда Ефремовна… В тумбочке, в верхней шухлядцімоя партійна звітність*. Сожгите… Спокойней будет. Вам… Да и мне тоже…

* в ящичке – моя партийная отчетность.

Бабушка кивнула головой. После чего с лицом ее начало что-то твориться. Одновременно, с разных сторон оно начало дергаться. Не сразу, но дошло до Пети – сейчас бабушка будет плакать. ПЛАКАТЬ. Он никогда не видел, чтобы она плакала. Даже когда котят топила (кроме нее этого никто в доме делать не мог – даже красный стрелец Ефрем Николаевич). Бабушка обняла Петю так, что, кажется, во всех частях тела косточки хрустнули. «Вот так и задушит!» – обреченно подумал Петя. Бабушка прижалась своей щекой к его щеке. И это было приятно. «Петенька…» – выдохнула бабушка. И отпустила его. Водитель опять просигналил. Можно было идти.

-Иди с дедом простись, – сказал папа.

Пете стало стыдно. Точно! Дед, прадед. Что ж он про него-то забыл так быстро…

Петя зашел в дедушкину комнату. Ефрем Николаевич читал листок с отрывного календаря, шевеля губами. Он всегда так делал, потому что читал плохо и медленно. В царские времена простых людей плохо учили, чтобы они были темными.

-Де-да!..

Ефрем Николаевич продолжал читать. Пете стало обидно: наверно, дед его совсем не любит.

-Пришел… – довольно сказал дед. – Иди сюда, родненький…

Ефрем Николаевич обнял его. Как бабушка, только не так сильно. И пока дедушка его обнимал, Петин взгляд остановился почему-то на отрывном календаре.

1941 год

26 вересня

И, сам не зная почему, Петя вдруг расплакался. Впервые за всю войну. А потом – сразу, мгновенно, по-взрослому, он вдруг все понял. Дедушка не потому не едет, что зрадник. А потому что он старый и слабый. Он плохо спит и плохо ходит, быстро простужается и долго болеет. Он не едет, чтобы им всем было легче уехать. А бабушка не едет, потому что не едет дедушка. Он еще не старая и не слабая. Она замечательно лечит и совсем не болеет. Но она не может оставить дедушку. И остается.

Разом открылась вся сказочная чистота и красота этих поступков. Сердце забилось, заболело от любви-жалости к этим людям. И еще от гордости – что не чужие сказочные герои, а свои родные бабушка и прадед.

-Де-ду-ля! – прогундосил в слезах Петя.

-Тс-с-с! Тихо, не рюмсать! – строго сказал дед и дал подзатыльник, довольно болезненный. – Марш отсюда!

Петя отошел к двери, посмотрел на дедушку и дедушкину комнату. Ему хотелось взглядом всю ее, вместе с дедом, вобрать в себя, увезти с собой, сохранить навечно.

-Марш, я сказал! – гаркнул Ефрем Николаевич еще строже. – Папа ждет!

Разворачиваясь, уходя, Петя успел заметить, что дед перекрестил его. Раньше бы он не спустил такого безобразия. Но сейчас не стал возмущаться. Потому что понял, что больше Ефрема Николаевича никогда не увидит.

 

Зато ехать на машине было так здорово. Жаль только, что в кабине, а не в кузове. Там было бы еще интереснее. Спиной на войлоке – и все небо перед тобой. И запах оружия. Такой вкусный и правильный – ведь сейчас война.

Они подъехали к маминой больнице.

Мама вышла прямо в халате. Она как-то странно прятала глаза. И как будто не хотела садиться в машину.

-Нина, быстро, – сказал папа довольно грубо.

-Виталик… – мама замялась, – Виталик, может, еще пару мест…

-Нет! – решительно сказал папа. – Нету больше никаких мест.

Мама вздохнула и покорно полезла в кузов. Но, увидев, что там никого нет, тут же спрыгнула назад.

-Талик! Талик, а где мама с дедом?

-Они остались…

Мама застыла, что-то обдумывая. Потом сама себе кивнула головой.

-Если они остались, значит, есть еще два места! – и побежала в больницу.

Папа хотел что-то крикнуть ей вслед, но не крикнул. А шофер возмутился:

-Виталий Григорьевич, мы так никогда не уедем.

-Заткнись, а, Коль.

Водитель Коля не обиделся, только закурил:

-А все – семья. Я вот вільний наче та птиця*. И хорошо. А из-за вас под шведа попадем. Ладноть. Чё будет, то будет… – потом добавил едва слышно. – Говорят, и со шведом жить можно…

* свободный, как птица.

Снова папа хотел что-то сказать. И снова не сказал.

На этот раз вместе с мамой из больницы выбежали еще двое людей. Мама на ходу представила:

-Люду ты знаешь. А это – Семен Герасимович, из Чигирина прислали, на усиление. Золотые руки…

Люда и Семен Герасимович на ходу кивнули. Но как-то неловко. Такая неловкость появляется, когда человек чего-то просит. И сам стесняется, что просит… Мама по-хозяйски помогла друзьям забраться в кузов и сама полезла вслед за ними. Как же Петя им всем завидовал. А он должен, как дурак, в этой кабине сидеть.

 

За город выехали быстро. Москва, конечно, большая, но не очень. По дороге ехало несколько других машин, повозки с лошадьми и шли люди с тележками, тачками. Какой день длинный – сколько всего было. Сначала Петя очень жалел бабушку с дедушкой и то, что не удалось пробраться в кузов. А потом устал жалеть и начал думать, как же здорово, что они едут. Справжня пригода! Наче у книжці*. Какой все-таки замечательной может быть война.

* Настоящее приключение! Как в книге.

Особенно хорошо было, когда дорогу с двух сторон обступил лес. Лес! Вот бы в нем остановиться, сделать шалаш и поиграть в индейцев! С папой, с мамой – и в индейцев. Здорово! Никогда такого не было. А еще есть Коля, Люда и Семен Герасимович. Это уже настоящее индейское племя. «Останні з могікан»*. Папа недавно книжку такую читал и пересказывал. Петя тоже читал, но только обложку. Какие индейские имена всем придумать можно. Семен Герасимович? Золотая Рука! Ух ты…

* «Последние из могикан».

-Сынок, не дергайся! Коле мешаешь.

Петя посмотрел на папу едва ли не с жалостью. Он тут такую игру хорошую придумал, а папа возмущается. Тут же очень удачно индейское имя папе придумалось – Длинное Копье! А мама – Прекрасная Львица. Или у индейцев львов нет? Или есть?

Вдруг раздался далекий, но уже хорошо знакомый, привычный даже гул. Самолеты шведские, літаки люфтвапен!!! Люди, кто налегке, врассыпную бросились в лес. Шоферы дали газу, возницы стали хлестать лошадей. Только самолеты быстро их нагнали и… Спокойно пролетели мимо. Пете вспомнилось, как Ефрем Николаевич говорил, что шведы – люди бережливые, просто так ни бомб, ни пуль тратить не будут.

Когда літаки пролетели, вся толпа на мгновение остановилась. Чтобы перевести дыхание и отдохнуть от испуга. Потом все опять собрались в кучку. Те, кто побежали в лес, чувствовали себя умными – все правильно сделали. А водители и возницы, ехавшие по дороге, испытали какую-то неловкость: чего бежать – разве убежишь от самолетов. Казалось, что даже лошади тайно улыбались, посмеиваясь над своей, но больше человечьей глупостью.

А рядом ехала очень похожая машина. В кабине сидели военные в фуражках с синими околышками. Ух ты – НКВС! Святий і грізний меч революції*. Эти замечательные, редкой душевной чистоты люди день и ночь работают, защищая Русь Посполитую, весь ПССР от врагов и троцкистов. А в кузове – в кузове, вот дела! – среди мешков, какой-то мебели и даже кадки с пальмой ехала очень красивая женщина и мальчик. Петиного примерно возраста. Совершенно отвратительный мальчик, потому что он смотрел на Петю с таким превосходством и даже пренебрежением. Ну, конечно, он ведь в кузове едет…

* Святой и грозный меч революции.

Петя отвернулся от соседней машины, со всех сил старался не смотреть в ее сторону. Лицу своему придал выражение полного и спокойного счастья: вот еду я в кабине и мне тут лучше всех. И не трясет в кузове, как некоторых. Но в какое-то мгновение он все же не сдержался и скользнул взглядом по машине. С досадой увидел, как лицо того мальчика, уж начавшего, было, волноваться, что его не замечают, опять стало победно торжествующим. Петя снова отвернулся.

Дорога неожиданно вырвалась из лесной чащи. Лес, правда, не исчез. Он был сзади. И с боков – только чуть подальше. И где-то совсем далеко. Все это вместе: зеленые холмы с лесом позади и вдалеке, просветы синего неба с пышными облаками, мелкая речушка с основательным мостом, переброшенным через нее, было так красиво, так… Что сказать нельзя. Казалось, все вместе, вся толпа подумали об этом. От чего сила и торжественность красоты только увеличивались.

Раздались резкие командные окрики. Непонятно откуда, из леса ли, из-за холмов, вдруг вышли солдаты и офицеры – звитяжні вояки нашої Червоної Армії*! Петя выглянул из кабины, замахал рукой и закричал:

* победоносные воины Красной Армии.

-Ура!!!

Стало тихо.

-Не ори… – сказал водитель Коля.

Петя трохи застидався*. Солдаты подошли ближе. И только тогда он понял, как глупо, как ужасно глупо выглядел со своим бодрым криком. Лица у солдат были безнадежные, глаза – пустые. То ли от боли, то ли еще от чего-то, а иногда – просто пустые. И тут же Петя увидел такое, что волосы у него зашевелились. На тележке с кривыми колесами, сделанной вообще непонятно из чего, два солдата везли третьего. Без ног и с одной только рукой. Петя заглянул в глаза калеки и увидел в них столько боли, что не смог вместить ее в себя всю… Офицеры, точнее червоні офіцери что-то кричали. Солдаты же их вроде и слушали, но одновременно куда-то брели, сами по себе.

* стало немного стыдно.

Снова раздался гул. Толпа ускорилась, но уже не так отчаянно, как в прошлый раз. Казалось, усталость, безразличие, передались беженцам от солдат. Но скоро все изменилось… На этот раз самолеты не пролетели мимо, а начали из своих люфтвапенских пулеметов расстреливать солдат и все живое, что было рядом с ними. И снова все побежали, поскакали, поехали. Кто куда. И как можно быстрее. Как будто забыли, что от самолетов не убежишь.

-К мосту! – крикнул папа Коле. – К мосту, он каменный, под него спрячемся.

-А если как раз его бомбить станут?

-Не станут, – гаркнул папа, хотя чувствовалось, что он в этом совсем не уверен.

Наверно, многие так подумали, потому что к мосту развернулись почти все. А первыми туда добрался грузовик с красивой женщиной и противным мальчишкой в кузове. Женщина громко кричала: «Жени! Жени швидче!»*. И машина ехала очень быстро, не разбирая дороги, сминая, сбивая всех, кто попадался на пути.

* «Гони! Гони быстрее!».

Чтобы не видеть этого, Петя посмотрел в сторону. И увидел медленно ползущие панцирники. Неужели наши?! Один из панцирников развернулся, пустив облачко дыма. Сбоку на башне оказались не звезды, а белые кресты. Шведы!!!

Они ехали очень быстро и почему-то даже не стреляли.

-Давить будут, – сказал папа вполголоса.

Как давить? Что давить? Почему?..

Все забыли о самолетах и бросились наутек от танков. Потому что если от літака, который в небе, точно не скроешься, то от панцирника, что на земле, можно хотя бы попробовать убежать.

А вот солдаты бежали не все. Только те, у кого глаза были по-прежнему пустые. И у кого не оказалось больших ружьев с двумя ножками.

Дегтярьовки». – Непонятно сказал папа. – Средний танк могут подбить. Трудно. Но могут.

Теперь уж никто не хотел спрятаться под мостом. Все спешили к нему, чтобы поскорее переправиться. Началась стрельба. Почувствовав сопротивление, шведы начали тратить снаряды и патроны…

Но, главное – главное! – Петя, папа, мама… они, их, и его тоже, грузовик, уезжал от этого страшного места. Петя, насколько сил хватило, высунулся из кабины и торжествующе посмотрел назад. Один панцирник был подбит. Только один…

Зато остальные быстро ехали на наших солдат. Те стреляли, в упор, попадали, но подбить не могли. И тогда… Панцирник просто проехал по нашим солдатам. Петя хотел закрыть глаза, чтобы ничего не видеть. Но не смог. Он видел это. И ничего в мире не изменилось. Те же тучи, холмы и лес.

Петя откинулся назад в кабину. Волосы снова зашевелились от невыговариваемого ужаса. Для того чтобы они с папой и мамой могли уехать, в мире должны быть наши солдаты с большими ружьями, по которым ездят шведские танки…

 

Танк раздавил человека. Как муравья. А у этого человека были глаза. И он ими смотрел. А панцирник его раздавил. Вместе с глазами. Наверно, глаза брызнули.

Петя вздрогнул.

-Не дрожи, сынок. Все хорошо. Мы вырвались.

-Вырвались! – гордо сказал Коля, так, чтобы все сразу поняли, благодаря кому они выбрались из такой передряги. – Колян свою справу добре знає*. Оп-па! Чё там?

* свое дело хорошо знает.

По дороге, прямо на них ехали другие машины. Голоса, ответы, вопросы с разных сторон слились вместе.

-Вы куда?

-Откуда?

-Ёб твою мать!

Хто? Звідки?*

* -Кто? Откуда?

-Панцирники!

-Фрипы!

* от шведского «Фриппе» – краткий вариант имени Фредрик.

-Пехота!

-Тікаймо!*

* -Бежим!

-Блядь! Шведы!

-Шинкуйсь! Струнко!*

* -Равняйсь! Смирно!

-Балашиху и Монино фрипы взяли уже…

-А Люберцы и Залізничну*?

* Железнодорожную (Станция под Москвой).

Розстріляти

-Вроде нет еще.

Коля остановил машину:

-Кобздец! Всюду шведы.

Папа дернулся:

-А Люберцы? Люберцы еще не взяли. На південь* давай.

* юг.

-Какой південь? Лес же. Тут до півдня километров двадцать еще. А дорога забита.

-Через лес давай. По просеке. Должна быть просека.

Коля шумно выдохнул воздух:

-Пх-х-х… Разве что… Ладноть, поехали.

Но не они одни такие умные. Все двинулись на юг. И лес вобрал в себя эту людскую массу…

Просека была широкой. Но только на первый взгляд. По краям ее, а иногда в самом центре, деревья были спилены-срублены неаккуратно. И те, кто въехали сюда сгоряча, не разбирая, машину покорежили сразу же. Вглядываясь в дорогу, Коля совсем перестал балагурить. Все ехали молча, ожесточенно, будто все эти островерхие пни и были теми самыми безжалостными шведо-фашистскими захватчиками.

Вдруг колонна остановилась.

-Завал, должно быть, – сказал Коля. – Сейчас передние разберут. Пока отлить всем можно…

Петя вспомнил о маме, сидевшей в кузове, и побежал ее проведать.

Прошло несколько минут, но колонна не двигалась. Тогда папа сказал, чтобы все заняли свои места, а сам пошел вперед разбираться, что как. А Петя увязался за ним, очень ловко увязался, так, что папа подумал, будто он остался у машины, а мама и Коля решили, будто папа взял его с собой. Для этого надо было идти прямо за папой. За спиной, ступая шаг в шаг, так, чтобы он не видел.

Вскоре стало ясно, отчего все остановились. Впереди поперек просеки стоял грузовик сгоревший грузовик. А рядом с ним лежали распотрошенные мешки. Петино сердце сжалось в ожидании чего-то плохого. Захотелось вернуться назад к маме. Но он пересилил себя и пошел вперед.

Грузовик сильно обгорел, особенно передняя часть, в которой… Да… Это были два человека, сгоревшие вместе с грузовиком. Как же так? Что ж они не выбрались? Почему им никто не помог? И почему вокруг, на земле, столько мешков?

Папа затерялся в толпе оттаскивавшей грузовик с дороги. И Петя шел поближе к мешкам, уже не таясь от него.

-Фашисты.

Кати… Звіри…*

* -Палачи… Звери…

-Не-е-е, не фашисты…

Интересно, что же там?

Два мешка оказались не мешками, а людьми. Петя узнал их. Красивая женщина и неприятный мальчик, сидевшие в кузове. Женщина лежала на спине. Изо рта у нее зачем-то торчала верхушка пальмы. А ствол поваленной набок пальмы почему-то уходил под юбку. Сейчас она была совсем не красивой. Мальчик – рядом, он лежал на животе. Штанишки у него были приспущены, а ноги – в крови.

Петя понял, что они мертвые. Но почему в таких страшных и непонятных позах? Что с ними случилось? К одежде их были прикреплены бумажки с надписями. Нужно прочитать. Наверно, там все объясняется. Петя подошел совсем близко и, водя пальцем по буквам, прочел вслух:

-Б-ль-адь эн-кис-т-ска-я. Су-чё-ны-ш е-врей-ский.

Петя встал и посмотрел на людей стоявших вокруг. По их взглядам и молчанию он вдруг почувствовал, что многим из них нравится эта картина. Очень нравится. Но почему? Разве они не знают, что нельзя убивать людей, втыкая в них пальму. Да и еще и писать разные глупостные надписи. Ему захотелось сказать об этом. Но он не знал, как все объяснить стольким большим, взрослым, угрюмо молчащим людям. Он вдруг подумал, что мог бы оказаться на месте того мальчика, а его мама – на месте той мамы. Стало страшно.

Кто-то резко рванул его за плечо. Петя вскрикнул. Какое счастье – это был папа! Он сделал движение рукой, будто хотел закрыть Пете глаза. Но потом передумал.

-Чего увязался? – И не дождавшись ответа, крикнул всем. – Чего стоим? Оттаскиваем в сторону и поехали…

Люди подчинились, будто папа был настоящим командиром. Последнее, что сделал папа – накрыл женщину и мальчика тканью, торчавшей из мешка.

-Маме ничего не говори, – сказал папа, когда они шли обратно.

Ясное дело, конечно же, маме ничего говорить не нужно.

Но она сама все увидела. Когда они проезжали мимо этого место, кто-то уже стащил покрывало с двух тел. То ли ткань так сильно понадобилась, то ли хотел, чтобы все читали надписи, развернутые в сторону дороги.

«Блядь энкистская»

«Сучёныш еврейский»

Петя, бросивший папу в кабине, ради того, чтобы быть с мамой, отвлекал ее, как мог, от этого зрелища, но она все смотрела. Рядом с телами лежали мешки, в которых копошились разные люди. Выглядело это очень неприятно, будто кто-то лезет в человеческие внутренности. Хорошо хоть кадку с обезглавленной пальмой оттащили подальше…

Чем дольше он ехал в кузове, тем меньше ему тут нравилось. Трясет сильнее. Все время нужно придерживаться за борт. Люда все время усюсюкала с ним, как с маленьким (Эх, Люда, Люда, что ты в жизни видела?). А Семен Герасимович глупо и совсем не вовремя расспрашивал, какие буквы он знает.

И вдруг все опять остановились. Папа залез на кабину, чтобы посмотреть, что там впереди. Вниз, спустился озадаченный.

-Чё там? – спросил Коля, выглядывая из кабины.

-Всё, приехали.

-Почему? – спросила

-Там навстречу такая же колонна.

-Не бзди, начальник. Тут пней поменьше, развернемся как-то, – хвастливо сказал Коля.

-А смысл? Если оттуда бегут, значит и там шведы…

-Точно… – Коля хлопнул себя по лбу. – И чё теперь делать?

Папа молчал. Но Петя верил, что он, умный и сильный, придумает, что ответить. Так и получилось.

-Назад в боковую просеку. Это не может продолжаться долго. Червона Армія має перейти у контрнаступ*

* Красная Армия должна перейти в контрнаступление…

-Точно! – Бодро крикнул Коля, полез обратно в кабину и бодро заурчал мотором, разворачивая грузовик.

Не зная, что делать большая колонна разбилась на много кусочков, группок, затерявшихся в лесу. Среди деревьев вечер, ночь наступают очень быстро. Пришлось заночевать. Семен Герасимович сказал, что головніше за все, аби голова була тепла*. Поэтому все обмотали голову войлоком, позаимствованным у исторического оружия. Закутались потеплее и легли. Женщин, маму и Люду, отправили в кабину, где жарче. Что самое ужасное – и Петю вместе с ними. Ну, что он, в самом деле, девочка, что ли? Но его никто не слушал. А папа, Семен Герасимович и Коля, прижавшись, друг к друг, чтобы не замерзнуть, заснули в кузове.

* важнее всего, чтобы голова была в тепле.

 

Сначала Петя обрадовался, что пришлось жить в лесу. Но очень скоро радоваться перестал. Потому что здесь было не очень удобно. Ночью холодно, а днем голодно. И мыться нормально негде. Припасы, что были с собой, съели очень быстро. Грибы и ягоды скоро опротивели, но поскольку ничего другого не было, ели их. Через неделю папу сказал, что человеческая жизнь дороже всего и начал распаковывать оружие из грузовика.

Вот это было здорово. Ружья, мушкеты, пистоли, самых удивительных форм. Но Петя недолго игрался всем эти великолепием. Оказалось, что оружие действующее. А порох в старинных пороховницах был самый настоящий. И сухой. Попробовали охотиться на диких зверей, но оказалось, что это не так просто. Подстрелить удалось только добрую приблудившуюся собаку. Все постарались скрыть это от Пети. Но он не маленький – он все видел. Глаза убиваемой собаки, похожей на Мальчика, были, как у того солдата без ног и без одной руки. Петя долго не притрагивался к мясу, но потом не выдержал и съел весь свой кусок. Отчего ему стало очень стыдно. И только Семен Герасимович оказался молодцом – не стал есть собачатину.

А потом было счастье! Папа с Колей пристрелили дикого кабанчика. Это действительно было счастьем. Мама обнимала папу. А Люда – Колю. Один Семен Герасимович опять был недоволен. К замечательному, вкусному кабаньему мясу он даже не притронулся. А ему, капризному, все отдавали свои грибы и ягоды.

В конце концов, папа сказал, что хватит прятаться в лесу. Пора выходить. Червона армія уже наверняка перейшла у контрнаступ.

Тем более что канонада иногда звучала совсем отчетливо.

И они вышли. То есть выехали, потому что бензин для грузовика еще оставался.

Они выехали из леса и сразу увидели танки.

Много-много панцирников.

Шведских.

Они даже испугаться не успели, как были окружены солдатами-водіями* в красивой черной форме с шоломофонами**. Петя сразу вспомнил наших раздавленных солдат. И понял, что сейчас с ними будет то же самое. Сейчас все панцирники построятся и раздавят их вместе с грузовиком и глазами… Стало страшно и безразлично.

* водителями.

** шлемофонами.

Но получилось иначе. Папу с документами увели к панцирниковому начальнику. А на остальных, казалось, не обращали особого внимания. Пете даже обидно стало, что шведы так спокойно и уверенно чувствуют себя на его земле. А вот он сейчас пойдет, разузнает в штабе самые главные секреты, потом подожжет припасы горючего. И убежит к нашим!

Папа вернулся немного смущенный с двумя канистрами в руках.

-Он приглашает пообедать…

-Что?

-Командир полка приглашает пообедать. И помыться. У них тут, на околице – походная помывочная.

-А-а… Как это.

-Ну, так… Посмотрел бумаги. Сказал, что мы освобождены от еврейско-большевистского ига. Червона Армія отброшена далеко на юг. Москва окружена и уже штурмуется. А это все… – папа махнул в сторону кузова. – Теперь собственность Тысячелетнего Третьего Рике. Он видит, что я честный ученый. Он выправил мои документы и сказал, чтобы дня через два я возвращался в свой институт. Там все будет, как было, только лучше и с новым директором.

-И все?

-Нет. Сказал, что верит мне. Если я сейчас сохранил это оружие, то и дальше сберегу его лучше, чем кто бы то ни было. И еще… Он понимает все сложности, но если я потеряю оружие, то буду отвечать по суду. Рапорт обо мне уже направлен руководству.

-Обедать с оккупантами… – произнес Коля с сомнением. – Хотя жрать, конечно, хочется.

Семен Герасимович промолчал, но метнул в водителя ненавидящий взгляд.

Однако ни пообедать, ни помыться не удалось. Со всех сторон, одновременно, послышались гортанные крики. К папе подошел молодой солдат, на ломаном русинском сказал, что herre överste* вынужден отозвать свое приглашение, поскольку срочно уезжает. И протянул большой пакет. Папа кивнул головой, развернул пакет. Там оказалась еда: консервы, галеты, бутылка с соком. И бумага – предписание оккупационным властям stad Moskva**.

* господин полковник (шв.)

** города Москвы (шв.)

Лагерь был собран удивительно быстро. Панцирники уехали.

-Как теперь… Куда? – спросил Коля, забирая у папы канистры. – Бензин-то есть, но куда?

-Да-а-а. Куда бы мы ни поехал, – сказал папа, глядя на бумаги, – теперь у всех будет отличный повод расстрелять меня.

-Не говори глупостей, – сказала мама.

-Ага, Виталь Григорьич, не торопись. Успеешь еще. Поживем пока. И бензин есть! Оп-па. А это чё? Ты гля! Возвращаются… Не, таки пообедаем и помоемся.

Панцирники возвращались. Те же самые. Но лишь, когда они подъехали совсем близко, оказалось, что не те. От этих пахло огнем и кровью. Чувствовалось, что панцирники только-только из боя. Новый лагерь появился из ничего так же быстро, как собирался прежний.

И снова было что-то оскорбительное в том, что на их грузовик никто не обращает внимания. Но и они уже не смели уехать, боясь, что тогда прибывшие всполошатся. Наконец, папу увел молодой солдат, очень похожий на прежнего, из уехавшего полка. Только форма у него была другая. На нашивке – смешная игрушечная лошадка красного цвета и непонятные шведские слова «SS Dalecarlia». Интересно, что бы это могло означать? Петя начал рассматривать другие нашивки. Вот – череп с двумя костями. «Пират!» – догадался он. Как интересно! Петя никогда не знал, что бывают танкисты-пираты. Он оглянулся на остальных в надежде, что они тоже обрадуется. Но, они, кажется, ничего не поняли. И лишь Семен Герасимович сильно побледнел и прошептал:

Есесмани*

* Эсесовцы.

Но его все услышали.

А хто це? – спросила мама.

Нациська сволота*, – сказал Семен Герасимович.

* Нацистская сволочь.

На этот раз папа вернулся не так скоро и без канистр.

-Ну, когда обедать? – спросил неунывающий Коля.

-Не знаю, – сказал папа. – Сейчас местный бригаденхёвдинг подойдет…

Бригаденхёвдинг подошел не так уж быстро. И не подошел даже, а подъехал на своем панцирнике. И Пете почему-то опять показалось, что его хотят задавить. Бригаденхёвдинг оказался странным человеком, он был и злой, и веселый одновременно. Вместе с папой он осмотрел все, что было в кузове грузовика и, приговаривая «Gott! Gott! Gott!*», долго хлопал папу по плечу. А потом позвал солдат и показал им, чтобы они забрали из грузовика все, что в нем было. Тут папа начал качать головой и махать руками. Он достал бумагу, выданную ему прежним начальником и важно тряс ею.

* «Хорошо! Хорошо! Хорошо!» (шв.)

Бригаденхёвдинг насупил брови и начал внимательно читать бумагу, вертя ее в руках. А потом он громко, долго и заразительно смеялся, показывая, что предыдущее его внимание было несерьезным, ненастоящим. Он порвал бумагу на мелкие кусочки, подбросил их, как можно выше, как бы делая снег, и ловко спрыгнул с грузовика.

Подошедшие солдаты начали сгружать оружие из кузова. А бригаденхёвдинг почему-то подошел к Семену Герасимовичу и долго, не мигая, смотрел на него. А потом спросил:

-Jude?* Єфрей?

* Жид? (шв.)

И зачем-то прикоснулся рукой к ремню старого врача. Тот стоял, не двигаясь и не отвечая. Тогда швед переспросил:

-Svára*! Jude? Єфрей? – и схватил старого врача за ремень, приподнимая его кверху, как нашкодившего мальчишку.

* Отвечай (шв.)

-Ja*! – сказал Семен Герасимович. – Ja! Ja! Ja! Ja! Ja! – И влепил шведу пощечину.

* Да (шв.)

Бригаденхёвдинг оттолкнул врача. Достал носовой платок, тщательно вытер щеку и что-то крикнул своим солдатам. Те деловито подошли к Сергію Герасимовичу с двух сторон, заломили ему руки и повели в сторону. Люда бросилась за врачом, Коля – за Людой. Мама с Петей тоже хотели метнуться на выручку, но папа крепко, очень крепко схватил их своими сильными руками и прижал к себе. Бригаденхёвдинг внимательно смотрел на это, одобрительно улыбнулся и даже лукаво подмигнул папе.

А Семена Герасимовича, Люду и Колю поставили рядышком, друг к другу.

-Нет… – сказал Коля. – Нет. Господин бригадный, пане бригадиру, я ошибся. Я случайно. Я хочу пообедать и помыться. Ну, он – еврей и еврей. Понятно. А я нет, и Люда – нет. Нас-то за что. Не надо…

-Jude? – спросил бригаденхёвдинг, показывая в сторону Люды и Коли. – Jude?

-Люда! Люда! – радостно повторил Коля. – Люда! И она мне нравится очень. Люда и я, – сказал он, показывая на себя. – Мы не евреи. Люда и я! Семья будет. Вместе будем! Простите нас, пожалуйста. Я и Люда!

Бригаденхёвдинг понимающе улыбнулся, развел руками – мол, рад бы чем-то помочь, но не могу. Развернулся и ушел. А напротив Семена Герасимовича, Люды и Коли стали три танкиста с винтовками и изготовились, чтобы выстрелить. Люда посмотрела на маму, папу и Петю. И пока не раздались выстрелы, она смотрела на них. А потом упала.

Бригаденхёвдинг подошел к папе и на всякий случай спросил, показывая на всех троих:

-Jude?

«Да! Да! Jude!» – захотелось крикнуть Пете. Но потом он вспомнил раздавленных солдат, глаза убитой собаки, мальчика со спущенными штанишками, его маму. И промолчал.

-Nej, – твердо сказал папа.

* -Нет.

-Jude? – еще раз спросил бригаденхёвдинг, уже более строго, и приподнял папу за ремень так же, как он это делал с Семеном Герасимовичем.

-Nej! – отрывисто ответил папа.

-Bra*, – сказал бригаденхёвдинг, отпустил папу и ушел.

* Хорошо (шв.)

А солдаты показали папе и маме, чтобы они похоронили убитых и убирались подальше.

 

Лопату они взяли в кузове. Могилу копали недалеко в лесу. И все время были втроем. Вместе, потому что боялись расстаться, потерять друг друга.

Когда три тела положили на дно могилы, Пете очень захотелось заплакать. Но не получилось. Он уже слишком много плакал последние дни. Петя испугался: неужели он навсегда стал таким жестоким, бездушным? Неужели? Надо подумать, проверить. Вот, например, смог бы он утопить маленьких котят, как это делала бабушка? Петя представил маленькие безглазые пищащие комочки. И понял: да, сможет. Испугался – сам за себя.

А убить человека? Петя представил бригаденхёвдинга. Напрягся. Нет – человека убить не сможет. Порадовался – значит, еще не совсем бездушный. Тут же мысленно заспорил с собой: не сможет, но почему? От доброты или из-за страха? И не смог себе ответить…

Вернулись к машине, посмотрели, что еще можно забрать. Оказалось, совсем немного. Один беспризорный рулон войлока и чемодан, который собирала бабушка. Но самая главная находка была в кабине. Папа чуть не расплакался, когда увидел. Это был пистолет. Старинный, красивый. Сбоку на нем был выгравированы три буквы «I C M» и герб с непонятным знаком, звездой и полумесяцем по обе стороны от знака. А рядом была пороховница. Значит, у них есть оружие. Пусть старое, но оружие. Петя воспрянул духом: они еще повоюют со всякими пиратами!

 

Что делать? Куда идти? Как понять, что происходит? Порой слышалась дальняя канонада. Мимо проходили и проезжали шведские солдаты. Значит, Москва еще держаться. Конечно, этим можно было гордиться. Но с другой стороны, из-за этого нельзя вернуться к бабушке с дедушкой. Они вышли, пешком, к Коломенскому морю. Так назывался большущий пруд у знаменитого села Коломенское, где когда-то жил сказочный московитский царь. Остановились здесь в покосившейся, заброшенной избе. До Москвы совсем близко, когда ее возьмут можно будет сразу вернуться к бабушке и Ефрему Николаевичу. Пете было стыдно признаться, но он сейчас очень хотел, чтобы шведы поскорее взяли Москву. Он очень соскучился за бабушкой и прадедом. Волновался, как они там, что с ними?..

Добывать еду было все труднее. Выменивали ее в селе на свои вещи из чемодана, совсем еще хорошие, красивые.

И тут ударил страшный мороз! А ведь только октябрь. Папа, ходивший на охоту, заболел. Потому что теплых вещей почти не осталось – выменяли на еду. И еды не осталось. Чтобы папа выздоровел, мама натопила избу потеплее (хорошо, дрова заготовить успели). И села смотреть, что еще можно поменять. Вынула все фотографии из семейного альбома, совсем нового. Альбом – уже что-то. Рядом с ним положила старинное зеркало в металлической оправе. Еще – красивый папин пояс. Обойдется, штаны можно и канатом подвязать.

Собрав все это, сказала:

-Ну, я пошла. Ни пуха мне…

И улыбнулась, так грустно, что у Пети сердце сжалось. Он понял, что не может оставить ее одну. Обязательно должен пойти с ней. А папа в натопленной избе как-нибудь и сам выздоровеет. Маме не хотелось его брать, но она, в конце концов, сдалась.

На улице было очень холодно. Но Петя почему-то был счастлив. Война, папа больной, холодина, есть нечего и менять не на что, непонятно что с бабушкой и дедом, Люду расстреляли… А он счастлив, он абсолютно уверен, что все будет хорошо, все образуется. А Люде и другим они построят огромный памятник, как настоящим героям. Піонери приходитимуть до них із квітами та салютом*. И Петя никому не скажет, что Коля напоследок немного струсил…

* Пионеры будут приходить к ним с цветами и салютом.

Они обошли село, но никто ничего не давал. Кому нужны альбом и зеркальце? А пояс и так у всех туго затянут. Оставался последняя надежда – основательная изба на околице. Мама постучала в дверь. Выглянул здоровый, бородатый мужик.

-Ну?

-Нам поесть… – сказала мама. – Меняем.

-Показывай.

Мама протянула пояс, зеркальце и альбом. При этом она была такой беззащитной, молящей, что Петя почувствовал: кажется, сейчас он опять научится плакать.

-Всё? – спросил мужик.

-Всё, – сказала мама. – У нас больше ничего нет. И есть нечего.

Мужик нехорошо, зло как-то оживился:

-Есть, говоришь, нечего?

Мама покачала головой, пряча взгляд.

-А вот – мальчонка! Здоровенький, упитанный…

«Людоед!» – догадался Петя. Точно, как в сказке – замок на отшибе. Он спрятался за маму.

-Я не шучу, – сказал мужик. – Я-то своего в 33-м… Да что вам московитская дерёвня. Ви ж з самого міста Москви*!

* Вы же из самого города Москвы.

-Так тут же Москва рядом, люди выживали…

-Я сам не отсюда – раньше жил дальше…

Петя совершенно не понимал, о чем говорит этот человек, но ему становилось все страшнее.

-Простите, – тихо сказала мама. – Мы все знаем. У нас самих… Бабушка в деревне… Мы поздно узнали…

-Ага. Все вы, как шведы пришли, теперь деревенские и поздно узнали.

-Нет-нет, правда…

-Ладноть, – махнул рукой мужик и спросил, как-то пробросом. – Еть будешь?

Петя фыркнул – как смешно дярёвня безграмотная слово «есть» произносит. Но мама обиделась – дала ему подзатыльник. А мужику сердито сказала:

-Обалдуй! Да пошел ты…

-А я еще кожушок дам. А то ж вы в городском… Померзнете скоро…

-Два, – сказал мама.

Мужик кивнул головой.

-И валенки.

Он опять кивнул.

-Две пары.

-Не. Ну, ты не нагличай…

Мама развернулась, чтобы уйти. Как будто, даже с радостью. Петя чуть язык не проглотил от удивления. Тут такой выгодный обмен наметился. А она… За три безделушки – еда и одежда! А она прямо убегает. Да еще так рада, что уходит…

Но они не успели уйти далеко. Мужик нагнал ее.

-Ладноть. Пошли. В городе все дорого.

Мама присела перед Петей на корточки и как-то странно на него посмотрела:

-Сынок, я сейчас пойду одежду на обмен смотреть…

-Я с тобой!

-Нет-нет. Ты пока поиграй.

-Я с тобой!

-Нет, играй! Бабу снежную слепи.

Когда мама говорит таким голосом, спорить с ней бессмысленно.

-Слеплю… – сказал Петя, вроде покорно, но с явной обидой, чтоб понимали!

-Ну, и умница…

Мама ушла. Не было ее довольно долго. Поэтому Петя сделал и снежную бабу, и снежного мужика. Носы – из шишек. Волосы из веток. Только у бабы волосы на голове – пышной прической. А у мужика – окладистой бородой. Хотел еще маленькую снежную девочку сделать, ну, вроде как Катю, но не успел. Вышла мама, выглядела она смешно. Сверху накинуты два кожуха. Через одну руку переброшены две пары валенок, связанные тесемкой. В другой – плетеная корзинка с продуктами.

-Мам, – закричал Петя и побежал ей навстречу, ну, вот как все хорошо получилось, не зря у него с утра было такое замечательное предчувствие. – Смотри, что я слепил!

Мама молча подошла к снежной бабе. И ткнула ее так, чтобы упала. А снежного мужика не просто разрушила, но и всего истоптала. И снова Петя ничего не понял.

Ну, что поделать, просто мама у него сегодня какая-то странная.

 

Папа выздоровел очень быстро. Наверно, потому что в корзинке были малина с медом, клюква, брусника. Еще – сало с хлебом, пшено.

А потом в село приехали панцирники. По дороге никого не задавили. Но Петя уже знал, что главное – форма. Есть ли на форме у солдат-водіїв пиратский череп с костями? Оказалось, есть. Он сразу прибежал и сказал об этом папе с мамой.

-Ты точно видел? – переспросил папа.

-Да!

Есесмани… – сказал папа.

Нациська сволота? – уточнил Петя.

-Тс-с-с, – мама закрыла ему губы ладонью

Вот глупая… Нет, нехорошо, конечно так говорить про дорослих, и все таки… Глупая – зачем губы закрывать? – как будто, в избе их кто-то мог услышать.

-Уходить надо, – сказал папа. – Это SS! Им все разрешается. А ты и в кожухе слишком приметная, городская, – это он уже маме сказал.

Она от последнего слова, вздрогнула. Но спорить не стала, согласилась. Уходить решили этой же ночью. А спрятаться для начала – на холме, по ту сторону речки, в развалинах царских хоромов, в подвале, там теплее.

Шли крадучись, тайком. Но зря, наверно. Часовых не было. Шведы совсем обнаглели, и никого не опасались. Но все равно, на всякий случай сразу нырнули в лес. И по нему подошли к реке. Перебежали по льду на тот берег. И там снова – через лесок, через лесок, забрались на холм. Вид отсюда открывался очень красивый. Не зря когда-то московитский царь выбрал именно это место для дворца.

-Красиво как, – сказал папа. – И зачем люди воюют?..

А мама молчала.

Где-то слева раздался громкий взрыв. А вслед за этим странный, непривычный грохот и скрежет.

-Па, ма! Что это?

-Не знаю, – сказала мама. – Не знаю. Глядите, вода!!!

-Вода, – изумленно произнес папа. – Вода идет. Неужто Коломенский пруд спустили?

Из изб повыскакивали люди. Есесмани бросились к машинам. А деревенские смотрели вокруг, ничего не понимая. И тут всех их накрыла вода вперемешку с ледяным крошевом.

-А-а-а-а! – Петя заорал. – Как же это? Люди там… Люди…

Он бился о папу, о маму, показывая рукой в сторону деревни. Что ж родители застыли, как окаменели. Спасать же надо! Там люди, живые теплые люди, а их сейчас ледяной водой зальет.

Мама спрятала его лицо в своем плече.

-Сынок! Сынок, не бейся! Пошли, пошли отсюда.

-Не пошли, а побежали, – поправил ее папа. – Скоро сюда шведы придут. Будут искать, кто взорвал.

Они бросились прочь.

-Но кто, кто взорвал? – спрашивал Петя сквозь слезы.

-Молчи, сын, не сбивай дыхание.

-Но кто, кто? Папа только скажи! Скажи. И я замолчу! Честное-пречестное.

-Думаю, наши. Шведы даже караулов не выставляют, вот и получили.

-Наши? Но там же тоже наши? Люди наши в селе…

-Да, – сказал папа. – И их очень жалко. Но это война. Кто-то решил, что танки важнее…

Как танки могут быть важнее людей? Разве наши могут быть такими?!..

 

Они шло долго, питаясь, чем попало. А мороз не унимался. Мама и Петя шли в валенках. А папа – в ботинках, обмотанных войлоком. Но теперь они твердо знали куда идут. И одно это их поддерживало.

Однажды, когда идти было особенно тяжело, навстречу им вышел шведский взвод. Он уже прошел, было, мимо. И вдруг раздался окрик:

-Стой, раз-два.

Сказано было чисто, по-московитски, что не верилось, будто шведы могут говорить так хорошо. Они остановились. К ним подошел главный:

-Кто такие? Не с Коломенского ли?

-Нет, – сказал папа. – Мы из Москвы.

-Куда направляетесь?

-В Домодедово?

-Зачем?

-Мы выехали из Москвы. А потом она оказалась в котле. Поэтому теперь идем к моему другу в Домодедово. Чтобы вернуться в освобожденный шведами город.

-Гладко говоришь. Слишком гладко, – сказал главный и посмотрел особым взглядом, острым, пронизывающим.

-И чё делать, – спросил его помощник. – Досмотреть их? Всех троих?

Командир думал. И надумал:

-Троих не надо. Мальчишку прощупайте, что у него в карманах.

-Я… – папа решительно встал перед Петей, заслоняя его.

Петя испугался, как бы папу не убили. А он чувствовал, что эти люди могут убить очень легко. Но командир их, кажется, даже обрадовался, что отец ведет себя именно так.

-Ну-ну, успокойся. Мальца не тронем, только в карманах пошарим, а то тут диверсанты більшовицькі лазят. От этих зверей всего ждать можно. Они и детей для прикрытия не пожалеют…

Мысли понеслись быстро-быстро. Сейчас будут смотреть, что у него в карманах. А вдруг там портрет Ленька-Сталька. Или стихи из святкових вистав в дитячому садку. «Київ, Київ, до Стамбулу й Трапезунду ми йдемо. Несемо волю». Что будет, если у него в старом пальто застряло что-то такое? И из-за этого их всех могут убить!!! Но ведь это было так давно, до войны. Может, заранее предупредить, объяснить, про дитячий садок, про Соломію Орестівну, про Катю… Нет-нет, про Катю он ничего не скажет.

-А мальца-то бздит… – сказал помощник командиру.

-Вижу, – мрачно сказал тот, – досматривай.

Да-да, нужно им сказать. Но что? Что объяснять? И как объяснить – эти карманы как бы и не его, а из той – старой и очень далекой жизни.

Помощник начал выворачивать карманы его пальто. И во внутреннем маленьком кармашке нашел бумагу, сложенную во много раз.

«Всё! Наверно, это більшовицькі вірши з вистави*. Я погубил всех!». Петя опустил голову. И ждал, что сейчас прочтут эти люди…

* большевистские стихи из представления.

И они начали читать.

«Вставайте, люди русские!

Соотечественники!

Смута, Руина может быть долгой, но не может быть вечной.

Сегодня, 30 июня 1941 года в Новгороде Великом в Святой Софии Новгородской пред Ликом Чудотворной иконы Пресвятой Богородицы Знамение провозглашено восстановление русской государственности…»

Петя поднял голову. Эта листовка… он совсем забыл про нее.

Командир посмотрел на него с изумлением и радостью:

-Ну, цо забасменился*? Откуда у тебя листовка-то?

* чего раскраснелся (новгородский диалект)

-Подобрал, когда с самолета сбрасывали.

-Подобрал? – командир изумился и обрадовался еще больше. – При більшовиках подобрал и сберегал?!

-Да… – сказал Петя.

-А ты читать-то умешь? – с недоверчивой усмешкой спросил командир.

-Умею! – сказал Петя и прочел, водя пальцем по бумаге. – «Вста-вай-те лю-ди ру-сски-е…».

Командир звонко расхохотался. Схватил Петю подмышки и подбросил вверх. Потом по-русски три раза расцеловал в обе щеки и бережно опустил на землю.

-Звать как?

-Петя.

-Петр! Петр! Великое имя. Порато баский хлопец*. Ай, мальца-молодца! Вот, бойцы, глядите, какие русские дети растут. И не только на Новгородчине! А по всей Велико-России. Настоящий ОРУНовец. Ох, и файно** ж, братие! С такими мы выборем***, добудем нашу свободу! Глянь, Боже, добудем! Слава России!

* Очень славный парнишка (новг.)

** хорошо (новг.)

*** завоюем (новг.)

-Героям слава! – слаженно гаркнул взвод.

Командир сложил листовку, бережно положил ее обратно во внутренний карман Петиного пальто. И сказал ему заговорщицки:

-Храни. Потом в музей сдашь. Но нынче перед шведами не цибко* свети. Они сейчас злые…

* не шибко, не очень (новг.)

-А что ж вы в их злой форме?..

-Петя!.. – прервала его мама испуганно.

-Нормально! Ладный вопрос, – опять улыбнулся командир. – Слушай, мальца. Форма – она быстро меняется. Ненадолго – эта. Главное – цо в голове и сердце. Понял?

-Понял, – сказал Петя.

-Ну и лады! Кожухов!

-Я, – отозвался один из бойцов.

-Выдать малому ОРУНовцу дневной паек.

-Есть!

-И Трех-Иконие Пресвятыя Богородицы!

-Есть!

-Вот, глянь мальца, цо тут за малюнка, дитячему глазу способная*. Поцентрие – Лик Чудотворной иконы Богородицы Новгородской Знамение. Как пошли давешне** суздальцы на новгородцев, ранен был образ летучей стрелой. За образу** такую обращены стали суздальцы в бегство. Понял?

* что тут за рисунок, детскому взгляду нужный (новг.)

** давеча, какое-то время назад (новг.)

*** обиду (новг.)

-Да.

-А в цом ущербина*, знаешь?

* в чем неправильность (новг.)

-Нет.

-Цо шли они друг на друга. А не разом – на Киев. Как знак того – по леву руку Владимирская икона Божьей матери. Это и суздальцев святость. Лик сей в Киеве жить не захотел, во Владимир Матерь Божья убралася. И останняя* – по право: Коломенская Державная, плененная в Киеве, в богопротивном музее. Бери да молися. Счастлив, цо увидел, Петре. Бывай. Роман звать меня. И вы бывайте, человече… «Näkterga-а-аl**»! Взво-о-од! Ходу***!!!

* последняя (новг.)

** «Соловей» (шв.) – название подразделения

*** Шагом марш! (новг.)

…Как только отошли подальше, папа спросил, с трудом сдерживая бешенство:

-Где ты взял эту мерзость? Мой сын – ОРУНовец… Пх-х-х!

-Я ж говорю – нашел.

Папа оглянулся, не видно ли русских шведов. Достал бумагу и изорвал на мелкие кусочки. А иконки просто так выбросил.

-Запомни, сынок. Эти люди хуже фашистов. Они только говорят о свободе. А на самом деле, хотят закабалить всех нас и продать в шведское рабство. Ты же видел, в чьей они форме ходят?

-Видел.

-То-то. Приличные люди свою военную форму не меняют. А отдают за нее жизнь. Понял?

-Понял…

Но если честно, Петя мало что понял. Только он уже привык, что во время войны трудно все понять наверняка. Особенно детям.

 

Так добрались до Домодедова. И это было большое счастье. Потому что здесь у папы был старый надежный друг – дядя Миша. Остановились у него. Впервые за долгие дни помылись. Потом дядя Миша сварил огромный казан чудесной перловой каши, вымоченной в кислом молоке. И это было ужасно вкусно.

Дядя Миша довольно посматривал, как они объедаются:

-Вот когда наши отступали, успел перловкой запастись. Пять мешков, – дядя Миша поднял вверх указательный палец.

Петя хотел уточнить: «успел запастись» – это значит, купил или как? Но постеснялся. Ведь каша была такая вкусная, с маслом.

-И масла тоже два ящика. Отобрать, правда, хотели. Но я отбился, – дядя Миша засмеялся, тем самым послебазарным смехом (какой я молодец, экий ловкий!), который Петя хорошо знал по бабушке.

-Да, Мишка, молодец ты.

-Ну, дык. Я ж говорю. Это ж все сжигать собирались…

Петя встрепенулся. Как сжигать? Еду – и сжигать?! А дядя Миша продолжал:

-Мудрый приказ товариша. Сталько: «Ні жменьки – ворогу. Земля має палати під чоботом окупантів!».

И Петя вспомнил – было такое. Как давно, но было. Были такие слова.

-Приехал всего лишь взвод НКВС. А город уже эвакуируется. Все бегут. Люди озверели… В общем… – Дядя Миша посмотрел на Петю и не стал договаривать фразу до конца.

Петя почувствовал, что больше он съесть не сможет. Тепло, сыто, намытый. Захотелось спать. И он заснул прямо за столом, положив голову на мамины колени.

 

У дяди Миши жилось хорошо. Только объедать его было стыдно. И идти к оккупационным властям тоже стыдно. Но дядя Миша был очень ловкий и деловитый. Он откуда-то притащил много железа и выделил папе сарай с инструментом.

-У тебя ж, Виталик, руки золотые!

Все, кроме дяди Миши, вздрогнули, вспомнив про Семена Герасимовича.

Папа делал разные нехитрые штуки – подсвечники, ручки для ворот, крючки, запоры, петли. А мама это продавала на базаре. Сначала Петя хотел гордиться папой и мамой. Но потом вспомнил, что это частный капитал. И вечером, за ужином он спросил:

-Па, ма, а мы что нэпманы, капиталисты?

Дядя Миша рассмеялся, искренне и очень громко. А папа ответил совсем серьезно:

-Нет, сынок. Мы не капиталисты. Мы просто пробуем выжить.

-Папа, но разве можно так выживать. А как же справа соціалізму*?

* дело социализма.

-Сынок, это временное отступление. Вот Червона Армія отступила. И мы тоже немного отступили. Вспомни, что сказал на совете в Жулянах после битвы под Броварами мудрый одноглазый Кутуз-Голенище. «Із втратою Києва не втрачено Русь!»*.

** «С потерей Киева не потеряна Русь!»

И Петя загордился папой, потому что тот очень хорошо объяснил, правильно.

 

…Но сердце очень хитрая штука. Оно всегда что-то вспомнит, придумает, чтобы не быть спокойным. Часто Петя вспоминал того русского командира в шведской форме. И недочитанную листовку. Почему же он ее не дочитал. Ведь сердце так сладко билось от первых же слов «Вставайте, люди русские!».

Вот бы найти такую же! Но тот командир сказал, что шведы этими листовками недовольны. Значит, найти ее будет нелегко

Нелегко, но можно! Теперь Петя имел великую цель в жизни. Он ходил по улице и искал листовку. Но безуспешно. И тогда задумался. Эти листовки сбрасывались с самолета. Но где именно? Домодедово – город маленький. Наверно, в самом центре. Там где большая разрушенная церковь. Ну, конечно, ведь и в листовке все начинается с какой-то церкви. Он оделся и побежал на площадь. По дороге получил от местных мальчишек несколько подзатыльников. Но несильных – люди здесь не такие злые, как в Москве.

Развалины храма были красивые, величественные. Но очень грязные и вонючие. А стены – изрисованы глупостными рисунками. Петя посмотрел на рисунки немного, но это ему быстро надоело. Да и не для этого он пришел сюда… Листовка!

Он искал, искал, но находил только измятые и уже пожелтевшие шведские – с плохими стихами «Комиссара бей, жида». Но кому они нужны? Петя искал дальше. И вот… Да! Да нашел то, что нужно.

«Вставайте, люди русские!

Соотечественники!

Смута, Руина может быть долгой, но не может быть вечной.

Сегодня, 30 июня 1941 года в Новгороде Великом в Святой Софии Новгородской…»

Но что это? На обороте бумажки были коричневые пятна. Какая гадость. Ею кто-то подтерся. Петю чуть не стошнило. Но так хочется прочитать… Ладно, не страшно, ведь с этой стороны чисто.

И Петя стал читать дальше.

«…пред Ликом Чудотворной иконы Пресвятой Богородицы Знамение провозглашено восстановление русской государственности. Новгород Великий – древний хранитель истинно русского духа берет на себя всю ответственность за судьбу русского народа. И до освобождения первопрестольной нашей столицы – Москвы, Державной иконы Коломенской и Пресвятой иконы Владимирской, провозглашает себя стольным градом Русского государства!

Акт провозглашения Государства Российского

Волей Русского народа Организация РУсских Националистов во главе со Степаном Знаменским провозглашает создание Государства Российского, за которое положили свои головы многие поколения лучших сынов России.

Организация РУсских Националистов, которая под руководством ее Создателя Евгения Коновалова последние десятилетия кровавого киевско-бильшовыцького рабства вела жестокую борьбу за свободу, взывает весь русский народ не оставлять оружия до тех пор, пока на всех Русских землях не будет создана Суверенная Русская Власть.

Суверенная Русская Власть обеспечит русскому народу лад и порядок, всестороннее развитие всех его жизненных сил и удовлетворение всех потребностей.

Организация РУсских Националистов во главе со Степаном Знаменским призывает признать власть созданного в Новгороде Краевого правительства с председателем Ярославом Стешиным.

Слава Фёрсвармакту – героической шведской армии и ее Хёвдингу Адольфусу Хитлерссону!

Россия для русских!

Прочь Киев!

Прочь чужую власть с русской земли!

Построим свое, ни от кого не зависимое Государство Российское».

 

Петя отложил бумажку в сторону. Приложил ее сверху камешком, чтобы ветер не унес. Его сердце и голову раздирало надвое, натрое, на много частей от чувств и мыслей. Пусть и грешные, но какие хорошие, какие замечательно хорошие слова про Россию, про все русское. Только зачем вот это про «шведскую армию героическую» и про «Хёвдинга Адольфуса Хитлерссона». Зачем? Неужто нельзя без этого? Неужели не видно, что это все другие слова портит, как то говно коричневое, каким бумажка на обороте измазана. Как взрослые этого не видят?

И все равно – как сладко читать про Россию. Эх, сюда б Ефрема Николаевича!.. Хорошо, что еще много текста осталось. Как же здорово бывает читать!

«Акт о восстановлении Государства Российского (30 червня 1941 год)

30 червня! 1941 год! Неужели год этот не закончился. Нет, не верится. Петя за это время прожил не одну, а много-много жизней.

«РУССКОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО. Новгород Великий. Дня 30 червня 1941 года.

Рег. № 1/41 21

Решение Земского Собора

АКТ ВОССТАНОВЛЕНИЯ ГОСУДАРСТВА РОССИЙСКОГО

  1. Волей русского народа, Организация РУсских Националистов во главе со Степаном Знаменским провозглашает восстановление Государства Российского, за которое положили свои головы многие поколения лучших сынов России.

Организация РУсских Националистов, которая под руководством ее Создателя Евгения Коновалова последние десятилетия кровавого киевско-бильшовыцького рабства вела жестокую борьбу за свободу, взывает весь русский народ не оставлять оружия до тех пор, пока на всех Русских землях не будет создана Суверенная Русская Власть.

Суверенная Русская Власть обеспечит русскому народу лад и порядок, всестороннее развитие всех его жизненных сил и удовлетворение всех потребностей…»

Петя остановился, вроде, он это уже читал. Странные эти взрослые. Места на бумаге так мало, а они одно и то же дважды пропечатали. Ага, вот дальше что-то новенькое!

  1. На западных землях России организовывается Русская власть, которая переподчинится Русскому Земскому правительству, которое по воле русского народа будет создано в столице России – Москве».

Москва! Москва! Его родная Москва. Как здорово!

«3. Восстановленное Государство Российское будет тесно сотрудничать с Национал-Социалистической Велико-Швецией, что под руководством Адольфуса Хитлерссона творит новый лад в Европе и мире и помогает русскому народу освободиться из-под киевской оккупации.

Украинская Национальная Революционная Армия, создаваемая на украинской земле, совместно с Союзной шведской армией будет бороться против киевской оккупации за Суверенное Соборное Государство Российское и новый лад во всем мире».

Ой, снова, снова. Как нехорошо. Ну, зачем это, все портят слова противные…

«Да здравствует Суверенное Соборное Государство Российское, да здравствует Организация РУсских Националистов, да здравствует Глава Организации РУсских Националистов Степан Знаменский. Слава России! Героям слава!

(ЯРОСЛАВ СТЕШИН)

Председательствующий Земского Собора».

Нет, не знал Петя, совсем не знал, что делать с этой бумагой. Как ее понимать. Радоваться ей или огорчаться. Он снова на всякий случай приложил ее тем же камушком и пошел домой. Но внутренне уже точно знал, что за ней не вернется.

 

Прошли слухи, что Москву скоро сдадут… Как там бабушка, дедушка?..

…Но получилось совсем наоборот!

Червона Армія нарешті пішла у контрнаступ. На допомогу Москві, що героїчно захищається*. Красные кавалеристы вошли в Домодедово. Люди радовалось им, но многие как-то устало радовались. Тревожно.

* Красная Армия наконец-то перешла в контрнаступление. На помощь героически обороняющейся Москве.

-Наши! Наши! – закричал папа, вбегая в дом.

-Наши!!! – подхватил Петя.

Мама же помолчала, а потом спросила:

-Что будем делать?

-Как что, – на скаку остановился в своей радости папа. – Наши пришли. Сейчас снимем осаду Москвы и дальше пойдем. До самого Стокгольму.

-А ты думаешь они надолго?

-«Они»?

Петя тоже не понял, как это мама сказал. «Они». Почему «они»? Наши! Наши! Наши! Самое лучшее в мире слово – На-ши!!!

-Нина, я тебя не понимаю…

-Ты думаешь, там, на той стороне нам будет лучше?

-Что… ты… говоришь?

-Извини, я выражусь яснее. Ты думаешь, на той стороне мы выживем? Петя. Ты. Я.

-Да причем здесь «выживем»? Идет война. И мы солдаты. Нужно защищать Родину!

-А ты уверен, что тебе это позволят сделать?

-А как… Как могут не позволить? Это моя Родина!!!

-Виталий, а ты не понимаешь, что тебя уже могут посчитать дезертиром. Ты растерял государственное имущество, твой шофер погиб, его защищая. А ты, ты остался. Да еще получил предписание от herre överste.

-Глупости! Это все глупости. Как они узнают?..

-ОНИ узнают, – сказала мама. – ОНИ все узнают.

-Мама, мы все объясним. Мама… – вмешался Петя.

-Уйди! Заткнись! Виталий, вспомни: «В нас нема полонених, в нас є лише зрадники»*.

* «У нас нет пленных, у нас есть только предатели».

-Ну, что ты сравниваешь. Это же в других конкретно-исторических условиях. Это о солдатах: «Ні кроку назад!». А мы… у меня бронь… Петя, собирайся! Мы идем к нашим!!!

И мама сломалась. Ну, как по-настоящему, сломалась. Переломилась надвое и упала на диван. Папа бросился к ней.

-Нина, Ниночка, это все нервы. Давай, давай, успокаиваемся. И идем…

-А Миша… Мишу хоть дождись.

-Да что – Миша, успеется еще с Мишей. Мы спишемся. А ключ я, как обычно, оставлю. Мне в институт надо. Срочно. Все ж мои в Батурин эвакуювалися*.

* эвакуировались

-Ладно. – Сказала мама. – Пошли. Пошли к нашим…

 

Папа сказал, что нужно идти в самое главное здание – районний комітет партії, где при шведах располагалась комендатура. Город был праздничный. На нескольких зданиях – червоні прапори. Люди обнимали и целовали солдат, а червоних офіцерів обнимать не решались, только крепко жали руку. Петя радовался вместе со всеми и иногда кричал «Ура!».

Лица у червоних кавалеристів были очень хорошие. Не просто радостные, а… вот именно хорошие. Гордые, добрые… Как сказать – достойные!

Одно только удивляло – не все домодедовцы радовались. Некоторые стояли в стороне и всем своим видом показывали, что они не хотят ни радоваться, ни огорчаться.

У входа в райком вартував* солдат. Наш солдат.

* стоял часовым.

-Куди? До кого?

Мені до керівництва, – сказал папа.

Хто такі?

Науково-дослідницький Інститут порівняльної історії зброї. Начвідділу старовинної вогнепальної зброї Віталій Михайловко.

-Чому не в евакуації?

-Не встигли. Шведи коло замкнули.

-Ага, – улыбнулся солдат. – Вже чув. Не вперше. Всі ви тут «нє успєлі»… Перший поверх. Другі двері з правого боку.

-Там головне керівництво?

-Там, – опять улыбнулся солдат. – Найголовніше!*

* -Куда? К кому?

-Мне к руководству.

-Кто такие?

-Научно-исследовательский Институт сравнительной истории оружия. Начотдела старинного огнестерльного оружия Виталий Михайловко.

-Почему не в эвакуации?

-Не успели. Шведы окружили.

-Ага. Слыхал. Не впервые. Все вы тут «не успели». Первый этаж… Вторая дверь с правой стороны.

-Там главное руководство?

-Там. Наиглавнейшее.

Ну, вот как все хорошо и быстро з’ясувалось*. Петя только боялся, чтобы не было большой очереди. К счастью ее не было. Перед дверью сидела только молодая и очень красивая женщина. Она вся сияла от счастья:

* разъяснилось.

-Здравствуйте! Садитесь рядышком. Я – сейчас, а вы за мной… Наши, наши пришли. Счастье-то какое.

-Счастье, – подтвердил папа, но он уже не улыбался так широко, как раньше. – А что это тут?

-Не знаю. Новая какая-то установа, – сказала девушка. – Я раньше никогда о такой не слыхивала.

Интересно, что тут? Петя прочитал надпись на двери, торопливо, неровно сделанную от руки толстым красным карандашом:

В-К-Р.

-Да, что-то новое, – сказала мама.

-А я… Я санитаркой буду. У меня мама врач. И бабушка врач, – продолжала своё девушка. – Я с детства привыкла. Я санитаркой буду…

Наконец, дверь открылась. Из нее вышли два человека – один по гражданке одетый, с большими рабочими руками, другой – в военной форме, сильный такой, кремезний*:

* крепкий, плотный.

З оцим папірцем – до третього ескадрону. В них коваль загинув. Біжи! Щасти тобі!* – офицер с добрыми усталыми глазами посмотрел на очередь. – Хто наступний, заходьте!**

* С вот этой бумажкой – в третий эскадрон. У них кузнец погиб. Беги! Удачи!

** Кто следующий, заходите!

-Я! Я, – сказал девушка, будто боясь, что ее кто-то опередит.

Вот смешная. Тут же серьезные люди, никто не будет впереди нее лезть.

В-К-Р, В-К-Р… Чтобы это могло быть, что означает? – спросила вслух мама.

Петя задумался… Вкр… Вкр…

-Это… Это от надписи «Вкл» на включателях!

-Да сынок, возможно… Но, боюсь, что это от другого слова, – сказал папа и закусил губу. – На выключателях.

ВКР. Військова… Ты думаешь? – спросила мама.

-Да. Прости… – странно ответил папа.

-Что ж… Теперь поздно. Пришли, так пришли. Как будет, так будет…

Петя смотрел на родителей с недоумением. Что они все загадками, загадками…

Молодая женщина долго не выходила. Но это и не странно. Вот предыдущего відвідувачаковаля* отправили кузнецом – в третий эскадрон. Наверно, сейчас и ей подбирают, куда лучше пойти. Где санитарки больше нужны.

* посетителя-кузнеца.

Дверь открылась. Петя заранее придумал, как он встретит выходящую женщину, весело скажет: «Третій ескадрон! Санітаркою!» Но когда она вышла, он ничего сказать не успел. Говорил только офіцер:

-Все зрозуміла? Перебування на окупованій території – то не жарти. Через дві двері – до мого помічника молодшого лейтенанта Лебедєва. Він також… перевірятиме.

-А далі? – не радостно как-то спросила девушка.

-А далі – як він скаже, – улыбнулся офіцер. – На його розгляд. Так що будь… відвертою.*

* -Все поняла? Пребывание на оккупированной территории – не шутки. Через две двери – к моему помощнику младшему лейтенанту Лебедеву. Он также будет… проверять.

-А дальше?

-А дальше – как он скажет. На его разбор. Так что будь… откровенной.

Хороший человек – улыбчивый. Жаль только, девушка вышла такой грустной. Наверно, проверку не прошла или не нашлось свободного места санитарки, – решил Петя.

Офіцер подождал, когда девушка зайдет в кабинет его помічника и только после этого сказал:

Проходьте!

Папа крепко взял за руки маму, потом Петю. И они вошли. Сели.

Перепрошую. Я ще не казав сідати*, – мягко сказал офіцер, не отрываясь от своих папірців.

* Извините. Я еще не сказал садиться.

Они встали. И так стояли, переминаясь с ноги на ногу. А офіцер тем временем заполнял какие-то бумаги. Ну, понятно, работы у него много – нелегко это, звільняти з-під ворога рідну землю*.

* освобождать от врага родную землю.

Минут через пять офіцер наконец-то поставил точку и отложил бумаги, перевернув их вниз лицом.

Слухаю.

Науково-дослідницький Інститут порівняльної історії зброї. Начвідділу старовинної вогнепальної зброї Віталій Михайловко. З родиною. Дружина – Ніна. Син – Петро.

-Петро? – удивился офіцер.

-Петро, – подтвердил папа.

-Чому не в евакуації? Ваша установа, здається, в Батурині. Чи в Чигирині?

-Так. Але ми… Ми не встигли. Все відбувалось відповідно до плану. Але наступ і шведи…

-Наступ? – переспросил офіцер. – Чи відхід. Чи таки наступ і ви асоціюєте себе саме із швецьким фьорсвармактом?

-Ні. Вибачаюсь. Так, саме відхід. Ми асоціюємо себе із звитяжною Червоною Армією. Але шведи замкнули коло.

-Буває, – улыбнулся офіцер. – Тобто «нє успєлі».*

* -Слушаю.

-Научно-исследовательский Институт сравнительной истории оружия. Начотдела старинного огнестерльного оружия Виталий Михайловко. С семьей. Жена – Нина. Син – Петр.

-Петр?

-Почему не в эвакуации? Ваше учреждение, кажется в Батурине. Или в Чигирине?

-Да. Но мы… Мы не успели. Все происходило в соответствие с планом, но наступление и шведы…

-Наступление? Или отступление. Или все-таки наступление и вы ассоциируете себя самого со шведским фёрсвармактом?

-Нет. Извините. Да, именно отступление. Мы ассоциируем себя именно с победоносной Красной армией. Но шведы окружили.

-Бывает. То есть «не успели».

-Не успели, – сказал папа с нажимом.

-Та ви не хвилюйтесь. Ну, «нє успєлі» і «нє успєлі». Я ж кажу – всяке буває. Війна.

* -Да вы не волнуйтесь. Ну «не успели» и «не успели». Я ж говорю – всякое бывает. Война.

Папа собрался с силами и начал говорить более решительно:

-Дозвольте. Справа в тому, що…

Не дозволяю! – офіцер закричал так, что Петя вздрогнул всем телом. – Не дозволяю. Ви розумієте, де опинились??? Розумієте?

-ВКР, – сказал пап не вполне уверенно.

-ВКР!!! Це – ВКР! Військова! Контррозвідка!*

* -Разрешите. Дело в том, что…

-Не разрешаю! Не разрешаю. Вы понимаете, где оказались??? Понимаете?

-ВКР.

-ВКР!!! Это – ВКР! Военная! Контрразведка!

Петя, как вздрогнул, так и продолжал дрожать всем телом. Контррозвідка! Контррозвідка… Но это же что-то старое, древнее. Часів Громадянської війни. И потом контррозвідка це ж витвір білих звірів*. Она была только у генералів, баронів, адміралів. Деніківська контррозвідка, Колчаківська контррозвідка… А у червоних завжди була лицарська НК на чолі із залізним Феликсом Дзержиньским**.

* контрразведка – это ж дело рук белых тварей.

** у генералов, баронов, адмиралов. Деникивская контрразведка, Колчаковская контрразведка… А у красных всегда была рыцарская НК во главе с железным Феликсом Дзержинским.

-Папери є?

-Так.

-На стіл!*

* -Бумаги есть?

-Да.

-На стол!

Папа достал из внутреннего кармана кожушка и положил на стол заранее приготовленные бумаги.

Сідайте, – сказал офіцер, разбираясь в бумагах.

Они сели.

-Так, зрозуміло. Де державне майно? Де історична вогнепальна зброя, за яку особисто ви, товаришу Михайловко, несете відповідальність?

-Її було захоплено есесманами…

-Есесівцями.

-Так, есесівцями, панцирниковою бригадою.

-Чому ж ви не захищали державне майно?

-Я захищав. Але панцирники… В мене історична зброя, а в них – справжня…

-Тобто в штани всрався, товаришу Михайловко. Чи – пан Михайловко. Чи… гаспадін Міхайлавка.*

* -Так, понятно. Где государственное имущество? Где историческое огнестрельное оружие, за которое лично вы, товарищ Михайловко, несете ответственность?

-Оно было захвачено эсэсманами…

-Эсэсовцами.

-Да, эсэсовцами, танковой бригадой.

-Почему же вы не защищали государственное имущество?

-Я защищал. Но танки… У меня историческое оружие, а у них – настоящее…

-То есть в штаны наделали, товарищ Михайловко. Или – господин Михайловко. Или гаспадин Михайлавка.

Тут заговорила мама:

-Товаришу…

-Капітан Човненко.

-Товаришу Човненко. Ми захищали. І під час бою загинув наш водій…

-Так, водій Інституту Микола Орлов, – добавил папа.

-Але ми були вимушені відступити під переважаючими силами ворогу – есесівської панцирникової бригади. І все, вщент, все було пограбовано ворогом.

-От… – офіцер достал карту. – Показуйте маршрут відступу. Місто бою. А також по днях – коли де ви перебували на тимчасово окупаваній ворогом території.*

* -Товарищ…

-Капитан Човненко.

-Товарищ Човненко. Мы защищали. И во время боя погиб наш водитель…

-Да, водитель Института Николай Орлов.

-Но мы были вынуждены отступить перед преобладающими силами врага – эсэсовской танковой бригады. Все, дотла, было разграблено врагом.

-Вот… Показывайте маршрут отступления. Место боя. А также по дням – когда где вы пребывали на временно оккупированной врагом территории.

Папа уже хотел начать рассказывать, но офіцер его остановил:

-Стій. Окремо. Ти розкажеш моєму помічникові. А жінка – мені. А потім співставимо ваші казочки. Все, забирай малого і йди. Через дві двері – до мого помічника – молодшого лейтенанта Лебедєва.*

* -Стоп. Отдельно. Ты расскажешь моему помощнику. А жена – мне. А потом сопоставим ваши сказочки. Всё, забирай малого и иди. Через две двери – к моему помощнику – младшему лейтенанту Лебедеву.

Папа встал, пошел к двери, потом остановился.

-Ну, чого став. Кажу – забирай малого…*

* -Ну, что стоишь. Говорю – забирай малого…

Папино лицо стало растерянным, беспомощным. Он посмотрел на Петю. Петя – на маму. Мама – на папу.

Петя не понимал, что означают эти взгляды, но почувствовал, что сейчас он должен оставаться с мамой. Он обнял ее за талию и положил голову на колени.

Капітан Човненко посміхнувся*.

* улыбнулся

-Добре, нехай малий залишиться.

-Хорошо, пусть малый останется.

Папа облегченно вздохнул, потом напрягся:

-Я ще хотів сказати, що коли наш лікар перев’язував Орлова…

-Мовчати! Геть звідси!

* -Я еще хотел сказать, что когда наш врач перевязывал Орлова…

-Молчать! Вон отсюда!

Мама очень хорошо рассказывала о том, что с ними было. Петя все время кивал головой. Очень похоже на то, как было в самом деле. И очень красиво. Приятно понимать, что и он тоже участвовал в этом походе. А капітан Човненко все подробно записывал и даже рисовал схему маршрута. Потом они вышли в коридор и сели ждать папу у кабинета младшего лейтенанта Лебедева.

Солдат с синим околышем на фуражке провел мимо них девушку, ту самую, что мечтала быть санитаркой на фронте. Она оказалась совсем грустной. Пете стало жалко ее – видно, нигде в Червоній Армії не находится для нее места санитарки. Солдат повел ее куда-то в дальний коридор. Она не хотела идти, но он ее заставил, поскольку был сильнее. Не говоря уже о ружье.

А рядом с ними сидел другой солдат. И тоже с ружьем. Когда папа вышел, он обрадовался, что Петя сидит рядом с мамой. Но, увидев солдата, огорчился.

-Как? – спросила мама

-Рассказал, как было, – ответил папа.

-И я рассказала, как было. Нам от посполитой власти скрывать нечего.

И они сели ждать дальше – уже втроем.

А потом началось что-то непонятное. Какое-то шевелении, бурление… Вроде бы все ходили, как раньше, только чуть быстрее. Разговаривали как раньше, только чуть громче.

Но с какого-то момента бегать начали совсем быстро, а разговаривать совсем громко – кричать просто. И шепотом, шепотом, но громким шепотом слышалось: «Шведи! Фріппи! Шведи!», «Відходимо!».

Човненко вышел из кабинета уже в форме, зимней шинели. Солдат с ружьем вытянулся перед ним в струнку.

-Вільно! – сказал капітан. – Фронт прорвано. Евакуюємось.

-Так! А з цими що робити? – солдат деловито кивнул в сторону папы, мамы и Пети. – Розстріляти?

-Не знаю – не знаю… – задумался Човненко. – А ну… Зачекай хвилинку*… – он вернулся в свой кабинет.

* -Вольно! Фронт прорван. Эвакуируемся.

-Есть! А с этими что делать? Расстрелять?

-Не знаю – не знаю… А ну… Погоди минутку…

Папа снова крепко сжал их с мамой руки. А Петя подумал – какие все-таки шутки глупые у этого Човненко.

Через мгновение капітан вышел из кабинета, на ходу пряча в планшет бумаги. Сказал солдату:

-Знайшов, ледве не попалив… Забирай їх, жени до арештанської вантажівки. Тут цікава справа вимальовується… Так, Петрику?*– он подмигнул Пете, но Петя не ответил, потому что не любил глупых жартів

* -Нашел, едва не сжег… Забирай их, гони в арестантский грузовик. Тут интересное дело вырисовывается… Да, Петруша?

 

Их быстро провели через двор и завантажили в грузовик с решетками на окнах, где уже были другие арестованные. По дороге Пете показалось, что он увидел в углу двора ту самую девушку. Она лежала на земле. Пальто было незастегнутым, а на блузке расползлось красное пятно.

Смертельно ранило шальным осколком, – догадался Петя.

А может, он ошибся, может, это другая девушка. Ему очень хотелось, чтобы была другая. Хотя и другую тоже очень жалко.