Сумерки Третьего Рима. Часть третья

Сумерки Третьего Рима. Часть третья

Даниил Коцюбинский

Краткий курс истории русской политической культуры с древнейших до новейших времён

По материалам телевизионного цикла, показанного по петербургскому телеканалу «ВОТ» в 2013-2015 гг. Продолжение. Часть первая Часть вторая

Плакат эпохи Перестройки

Либеральная эрозия советского проекта

При И.В. Сталине советский проект достиг пика своей «неомосковской мощи». «Чингисхан с телефоном» (так то ли Л.Д. Троцкий, то ли Н.И. Бухарин язвительно называли Сталина – в подражание А.И. Герцену, назвавшему российское правительство времён Николая I потенциальным «Чингисханом с телеграфами, пароходами, железными дорогами») захватил почти половину Европы, продолжая перманентно терроризировать советское общество. При этом система в целом сохраняла ледяную стабильность.

Но далее, после Сталина, Советский Союз начал проделывать ту же эволюцию, которую прошла в свое время и дореволюционная Россия. Постепенно началась инфильтрация западной культуры, западных идей, а значит, и вольномыслия – в пост-сталинистскую общественную жизнь. Стал рушиться железный занавес, начали приезжать иностранцы, стали развиваться местные публицистика и литература, более или менее свободные и критически настроенные по отношению к отдельным несправедливостям советской жизни. Появился самиздат, появились «голоса» – западные радиостанции, которые начали вещать на Советский Союз.

И хотя вслед за хрущёвской Оттепелью наступили брежневские похолодание и Застой, это уже было не сравнить с временами Сталина. Холодная война, конечно, продолжалась (вплоть до прихода к власти М.С. Горбачева в середине 1980-х гг.) и особенно усилилась в период позднего Л.И. Брежнева и короткого правления Ю.В. Андропова. Однако, на этом фоне в толщу советского общества всё плотно и глубоко проникал антисоветский информационный контент.

Чем менее кровожадным и менее тоталитарным становился режим, тем более отчётливо общество, живущее достаточно сурово (очереди, дефициты), начинало сознавать, что по уровню жизни оно отстаёт от «общества потребления» капиталистических стран. Хотя по телевизору постоянно показывали и рассказывали, как на «загнивающем» Западе всё плохо, но советские люди этому не особо верили, получая информацию из других источников – моряки ходили в плавание на Запад, привозили оттуда «фирменные» вещи, иногда в советских магазинах «выбрасывали дефицит», вроде австрийских сапог, за которым тут же выстраивались очереди. Особо мощную «рекламную» роль играло проникновение в СССР западной культуры и моды – рок-музыки, кинематографа, литературы, философии, стилей одежды и т.д.

Одним словом, у населения была информация о том, что на самом деле, на Западе жизнь в чисто бытовом плане более успешная, чем в СССР. При этом, в отличие от российского интеллигента XIX века (который, как известно, метался между тем, что ему предпочесть: конституцию или севрюжину с хреном) – образованный советский человек твёрдо знал, чего ему хочется. К «конституции» особого интереса не было, т.к. она за долгие советские десятилетия успела в сознании общества превратиться «просто в бумажку». А вот чего хотелось страстно и очень конкретно, так это колбасы твёрдого копчения, автомобиля и дачи. Ну, и икры – хотя бы красной, а не только баклажанной.

Коллапс «Великой России» в условиях гласности

Тем не менее, когда началась Перестройка, постепенно пришел вкус и к свободе слова, а также желание политических свобод и участия в выборах – всё это довольно быстро проявилось. В известном смысле Советский Союз эпохи позднего социализма можно сравнить с временем России петербургского периода – очень условно, конечно. Но всё же не случайно, думается, именно Ленинград («и.о. Петербурга») сыграл такую важную роль в подготовке советского коллапса.

Ленинград был средоточием андеграундной культуры, почти все самые известные советские рок-группы появились и, самое главное, проявились тогда в Ленинграде, ленинградская пресса и ленинградское ТВ в эпоху Перестройки играли даже более заметную роль, чем столичные СМИ. Т.е. «петербургскость» этого периода отчасти проявилась в той роли, довольно заметной и знаковой, которую играл Ленинград в эпоху горбачёвской Гласности.

А затем произошло то неизбежное, что и должно было произойти в условиях столкновения российской, то есть «московской» в своей основе политической культуры – и либеральных реалий «петербургского» ее периода. Произошёл политический коллапс, и империя рухнула. Это стало результатом того, что российскому обществу в очередной раз вытащили кляп изо рта и поставили перед информционно-медийным зеркалом. Общество стало смотреться в это зеркало и, как и в начале XX века, пришло в состояние невротического возбуждения. «Так дальше жить нельзя!» – таким оказался неофициальный девиз Перестройки.

Как и в предреволюционные годы начала XX века, экономические аргументы играли здесь сугубо вспомогательную роль. В 1940-50-е годы жить в СССР было на несколько порядков труднее, чем на рубеже 1980-90-х. В начале 1960-х, при Хрущеве, в магазинах вдруг пропал белый хлеб и вместо него стал продавался кукурузный. Но никаких революций это не вызвало, хотя при Хрущёве – именно потому, что жизнь в эту пору стала более свободной, чем при Сталине, – отдельные протестные выступления, включая массовые, всё же были.

Но в целом русский народ исторически адаптирован практически к любым экономическим трудностям. И может существовать в очень сложных условиях, оставаясь политически стабильным, если сохраняется полная гражданско-политическая придавленность, если «стокгольмский синдром» запущен на полную мощь и люди исходят из того, что терпеть можно какие угодно невзгоды, «лишь бы не было войны», а если что, то «мы всех шапками закидаем». Иными словами, если «сверху» спущена идеологическая «парадигма покорности», которая как бы гипнотизирует общество и полностью его подавляет. В последние годы (особенно после 2014 г.), например, предпринимается попытка всех «идейно мобилизовать» пропагандистскими сообщениями о событиях в Украине, на Донбассе, о противостоянии с Америкой. Т.е. власть, как это и положено, согласно канонам московской политической культуры, стремится отвлечь народ от сравнительно тяжелых экономических реалий некими тревожными «категорическими императивами», идущими «сверху».

Но в эпоху Перестройки было всё по-другому. Власть перестала искусственно запугивать общество и держать его в напряжении. Вместо этого обществу дали возможность без опаски поговорить о наболевшем, и оно с удовольствием этой возможностью воспользовалось.

Однако никаких механизмов, позволявших конструктивно перевести прорезавшееся наружу недовольство – в политическую плоскость, как не было, так и не появилось. Да, стали происходить какие-то выборы. Но к чему они приводили? К тому, что, если в том или ином регионе выборы оказывались свободными (как, например, в Ленсовет или в Верховные советы республик Прибалтики), – на них побеждали радикальные демократы, которые требовали все большего, требовали дальнейшей демократизации. В итоге не оставалось места той системе, которая когда-то цементировала и удерживала Советский Союз. И он начал расползаться.

В 1990 году Литва заявила о своей независимости от Советского Союза. И это несмотря на то, что за год до этого, весной 1989 г., в Тбилиси оппозиционный (по сути, сепаратистский) митинг был «усмирён» сапёрными лопатками – то есть, армией, и были жертвы. В 1990 году в Баку также ввели войска, чтобы сокрушить власть Народного фронта. В январе 1991 года Горбачёв попытался взять под армейский контроль ситуацию в Вильнюсе – не вышло. Репрессивными полумерами загнать антиимперского джинна «обратно в бутылку» уже было невозможно. Это лишь ещё больше раззадоривало протестно настроенную общественность.

При этом революционная ситуация эпохи Перестройки не несла в себе такого же «трёхсоставного» взрывпакета угроз, которым были начинена российская политическая жизнь к началу XX века. Тогда, напомню, было три элемента конфликтообразующих очагов: «общество – власть», «низы – верхи», «окраины – центр». Советская власть ликвидировала второй элемент: противоречия между крестьянами и помещиками, рабочими и капиталистами – канули в Лету. Никаких классов в Советском Союзе не было. В этом плане советская пропаганда не особо кривила душой. Да, были ненавистные обществу партийные бонзы («новый класс», в терминологии Милована Джиласа), но это всё же относилось к категории противоречий «общество – власть». Здесь не было отдельной ненависти людей друг к другу по имущественному и социально-культурному принципу, как это было в дореволюционной России. В этом смысле конфликт упростился.

Однако с гораздо большей силой выступил конфликт «центр-окраины». И вот с этим конфликтом, с этим вызовом горбачевская Перестройка не справилась.

Вообще, по моему глубокому убеждению, в основе либерализации в России всегда лежит известное недомыслие реформаторов. И слава богу, что человек несовершенен и склонен порой очаровываться приятными мобилизующими мифами!

Если бы не славянофильский миф, то Александр II, может быть, так и не решился бы на свои великие реформы. Но ему пообещали, что в результате этих реформ всё гармонизируется и он сможет спокойно гулять около Зимнего дворца без охраны…

Так же и Горбачев, мне кажется, искренне был уверен в возможности построения «социализма с человеческим лицом». Он, вероятно, исходил из того, что компартия и он лично останутся у власти, экономика продолжит жить без частной собственности и капиталистов (которых заменят «цивилизованные кооператоры»), что в стране при этом будут свобода и демократия, что общество с энтузиазмом примется обсуждать и улучшать социализм, не помышляя ни о чём большем. Тогда, напомню, активно насаждался – притом не только Горбачёвым, но и практически всеми «перестроечными интеллектуалами» – миф о том, что якобы Ленин в последние годы запланировал рыночную модель социализма с кооперативной собственностью вместо частной и с политическим плюрализмом в перспективе.

Это была абсолютная мифология, ничего такого Ленин не планировал, разумеется. Он со дня на день ждал, когда же можно будет этот «архипохабный» НЭП свернуть. НЭП он воспринимал как вынужденное отступление, аналогичное «Брестскому миру», как враждебную силу, с которой советская власть вынуждена была сожительствовать. В одной из работ 1922 года Ленин даже предположительно указал время, когда можно будет покончить с НЭПом, – 1927 год. Правда, поставил рядом два знака вопроса. Как мы видим, это даже раньше, чем Сталин свернул НЭП в реальности (он покончил с НЭПом, как известно, в 1929 году). Поэтому разговоры про «ленинскую модель рыночного социализма» надо оставить в далеком перестроечном прошлом…

Но, наверное, есть какие-то неведомые нам «законы истории», что-то вроде Провидения. Когда наступает тот период, когда общество дозревает до всеобщего стремления к тому, чтобы «разжать пружину», «наверху» оказываются люди, которые – хотят они этого, как Александр II, или не хотят, как Николай II, – но позволяют этой пружине выйти из-под авторитарного контроля и «выстрелить».

Наконец, случилось неизбежное. Произошло прямое столкновение революционных сил – с охранительными. 19-21 августа 1991 года демократическая революция, невольно спровоцированная силовым антидемократическим выступлением консерваторов-путчистов из ГКЧП («Государственного комитета по чрезвычайному положению»), победила. Особенно стоит отметить, что в дни так называемого Августовского путча именно Петербург (незадолго до этого вернувший на референдуме себе историческое имя) явился не только протестно-уличным, но и телевизионно-информационным оплотом демократической революции. Правда, после этого очередной «петербургский виток» российской истории, достигнув революционной кульминации, вновь пошёл на спад.

Роковое дежавю

Выйдя из советской реальности и пережив масштабный имперский полураспад, Россия вновь оказалась перед некой развилкой. Опять витязь вышел к заветному камню. Какие были варианты движения в будущее на сей раз?

После того, как рухнул Советский Союз, «сохранять» его уже было невозможно. Так что оставались две дороги: либо быстрый и окончательный демонтаж империи, либо её постепенная реставрация. Как многим тогда казалось, был выбран «оптимальный третий путь»: «Советский Союз, прощай! И здравствуй, возрождающаяся Россия!»

Это, конечно, был политический оксюморон, потому что Советский Союз и был по факту Россией. Точнее, он был «большой Россией», а РСФСР внутри него оставалась её своеобразным ядром. Таким образом, Российская Федерация оказалась просто «обрубленной» «большой Россией». Это была та же Московия (в широком смысле, включая её петербургский и советский периоды), только без части «окраин».

Но коль скоро РФ явилась по факту продолжением Московии (хоть и под новой государственной «вывеской»), это означало, что она обречена жить по тем же законам, что и раньше. С той же самой иррациональной экспансивностью, с тем же стремлением быть «самой большой и самой главной» страной в мире, с той же самодержавно-холопской моделью взаимоотношений между властью и обществом, с той же политической моносубъектностью, с тем же перманентным усмирением окраин, без которого удержать такую страну попросту невозможно.

Иными словами, вместо дальнейшей и окончательной деконструкции империи, начавшейся в эпоху Перестройки, был выбран путь имперской реставрации, который, в конечном счете, должен был поставить под вопрос все либеральные и демократические итоги Перестройки. Был, таким образом, выбран не «оптимальный третий», а именно второй путь, по которому Россия с тех пор и движется.

По сути, грядущая реставрация обозначилась ещё когда СССР был жив – в июне 1991 года. Тогда на президентских выборах Россия проголосовала за Бориса Ельцина, который основной частью общества воспринимался (хотя в тот момент мало кто это сознавал) как «новый самодержец».

Последний имперский круиз

Отчётливо и целенаправленно самодержавно-имперская реставрация стартовала в 1993 году. Перед этим на протяжении двух лет сохранялся переходный период, когда было еще не вполне понятно, что же станет происходить дальше: дальнейший демонтаж или, наоборот, новый виток державного строительства.

Напомню, что Советский Союз фактически рухнул в августе 1991 года. В декабре 1991 года он был демонтирован юридически – в Беловежской пуще (т.н. Беловежский путч трех президентов – России, Украины и Белоруссии) было денонсировано соглашение о создании СССР. А затем, в 1992 году, началась затяжная полоса противостояния президента РФ и Верховного совета (ВС) РФ. Это и был, на самом деле, момент выбора дальнейшего пути.

Многим тогда казалось, что между собой борются демократы («партия президента») и коммунисты («партия Верховного совета»). В ВС в самом деле тогда большое количество депутатов идентифицировали себя как коммуно-патриоты. Но по факту, т.с. институционально, претендовавший на реальную власть ВС – независимо от своего партийно-политического состава – олицетворял собой антиимперский деструктивный «парламентский» (политически полисубъектный) потенциал, который толкал Россию к окончательной державной самоликвидации.

Условно говоря, если бы победил ВС, Россия бы, независимо от устремлений её парламентариев, демонтировалась бы быстро и стихийно, потому что удержать страну от распада ВС попросту бы не смог. Для этого требовалась авторитарная военно-политическая вертикаль во главе с «самодержцем», а не многоголосый и, по сути, безвластный «земский собор».

Напомню, что в тот момент Чечня уже официально заявила о своей независимости от России. Конечно, чисто теоретически ВС, если бы он в тот момент захватил всю полноту власти, мог выдвинуть «своего Ельцина» – а именно, председателя ВС РФ Р.И. Хасбулатова, человека, насколько можно судить, не менее авторитарного, чем Ельцин. Был и еще один кандидат – вице-президент А.В. Руцкой, пришедший в конфликт со своим «патроном» и перешедший на сторону ВС. Однако одно это – то, что у Верховного совета было сразу «два вождя», уже свидетельствовало о слабом «диктаторском потенциале» данного органа власти.

Но дело было не только в том, что у ВС не оказалось сильного «единого лидера». Решающее значение имело то, откуда правитель черпает свою легитимность.  Самодержавной легитимности в тот момент не было ни у кого – изначально она была у Горбачева, но он сам себя делегитимировал в эпоху Перестройки и Гласности.

Оставалась, таким образом, только легитимность выборов. Она была более слабой, чем самодержавная, но всё же – за неимением другой – единственно в тот момент возможной. И здесь у Ельцина оказывался на порядок больший запас прочности, чем у его противников из ВС. Одно дело, когда ты – всенародно избранный президент, который говорит: «У меня мандат от всего народа, и я приказываю армии пойти и усмирить бунт!» И совсем другое дело, когда тебя избрали 500 каких-то «непонятных людей», которые к тому же продолжают между собой постоянно пререкаться. Если такой хлипкий «боярский царь» попытается взять под контроль армию и отправить её на усмирение «бунтовщиков» (тех же чеченских сепаратистов), то, скорее всего, столкнётся с жаркой дискуссией внутри самого парламента, а затем услышит от генералов что-то вроде: «Извини, конечно, но мы стоим на страже свободы и прав народа и не выполняем антинародные приказы!» И возникнет клинч. Потому что когда президента избирает парламент – это уже никакое не самодержавие и даже не президентская республика. Это – парламентская республика. А в парламенте при этом присутствует активная оппозиция, которая говорит: «Нам не нужны такие решения, давайте мы лучше объявим досрочные выборы и переизберём и парламент, и президента».

Парламентская республика, как правило, не способна к проведению жёсткой и, особенно поначалу, непопулярной авторитарной политики. Бывают, конечно, исключения, но если парламентская республика стабильна, она авторитаризм не порождает. Если же она нестабильна, то быстро «перетекает» в тиранию и таким образом самоупраздняется по факту. Однако такой шанс на эволюцию в сторону тирании у слабой парламентской республики есть, если ей не приходится изначально сражаться против более легитимного и авторитарно более полноценного противника, каким был, по сравнению с ВС, в 1992-93-х гг. уже готовый потенциальный самодержец – президент РФ Борис Ельцин.

В октябре 1993 года Ельцин, чувствуя за собой большую легитимность и большую силу, в нарушение Конституции РФ распустил ВС, спровоцировал силовое противостояние с ним и в итоге попросту расстрелял здание российского парламента из танковых орудий. После этого победивший парламентариев Кремль успешно провёл через референдум в декабре 1993 года принятие новой, жёстко-президентской Конституции. По полномочиям, которые были отныне дарованы президенту, эта Конституция во многом перекликалась с Основными государственными законами эпохи Николая II.

Иными словами, монополия на политическую субъектность была в целом восстановлена. Однако на «окраинах» продолжали сохраняться сепаратисты. В этом смысле полного восстановления самодержавной моносубъектности не произошло. В некоторых регионах (в первую очередь, в Чечне) по факту существовали независимые от Кремля политические субъекты – местные власти.

Правда, взяв под контроль столицу РФ, навести порядок «на местах» было уже делом техники. А точнее, военной техники. Разгромив ВС, Кремль взял курс на усмирение Чечни. И она была усмирена, притом дважды (с первого раза достичь поставленной цели Кремль не сумел). С колоссальной кровью, с человеческими и материальными издержками. Но это и было окончанием пути к реставрации московской политической системы на базе московской политической культуры.

Правда, Ельцину это полностью не удалось, он проиграл первую Российско-Чеченскую войну (1994-96 гг.). Впрочем, проиграл лишь в военном отношении, ибо в политическом он ее выиграл, потому как всё равно Чечня не получила международного признания, не обрела независимости. В итоге она стала задыхаться как анклав внутри России, и оставалось просто «толкнуть падающего», что и произошло, когда в 1999 году началась вторая Российско-Чеченская война, которая и покончила с независимостью Чечни.

Таким образом, Кремль усмирил Чечню и восстановил империю «в два этапа». Приход к власти президента В.В. Путина в 2000 году и окончание второй Российско-Чеченской войны (хотя партизанские действия на Северном Кавказе продолжаются по сей день) ознаменовали собой уверенное торжество реставрационного проекта. Процесс возрождения империи «расправил крылья» и с каждым годом стал набирать всё большую высоту.

Колосс на глиняной ноге

Возникает вопрос: в каком отрезке истории мы с тех пор находимся? Действительно ли Кремлю удалось вновь построить великую империю – или же московская политическая культура выжала из страны максимум возможного и постепенно «сдаёт позиции»? Нашла ли Россия внутри себя какой-то новый философский камень, позволяющий переплавить те нечистоты, в которых она оказалась, в золото своего грядущего великолепия? Или же мы присутствуем при заключительном этапе истории государства российского?..

В общем, логично предположить, что если 500-летний московский политический проект, основанный на фундаменте московской политической культуры, имел начало, то когда-то будет иметь и конец (об этом, – рассуждая, правда, о нациях вообще, – во второй половине XIX века говорил ещё Эрнст Ренан). Так вот вопрос: то время, в котором живём мы сейчас, это время «начала конца» или начала нового взлёта?

Если исходить из того, что одним из важнейших компонентов московской политической культуры, который позволяет ей прочно себя чувствовать, является идеократия, то сегодня мы видим в этом смысле очевидную лакуну. Как ни пытается власть придумать новую идею, она не придумывается. Сама по себе голая идея государства – «патриотизм», как выясняется, в полной мере не срабатывает, ей нужна какая-то «облатка» – сладкая и вдохновляющая. Требующая не только жертв на прожорливый «алтарь Родины» с её цепкими лапами, но и сулящая некое конечное блаженство – на земле или хотя бы на небе.

Причём эта идейная «облатка», покрывающая горечь «голого патриотизма», должна быть обязательно новой, а не хорошо забытой (или не очень хорошо забытой) старой. Она должна быть очаровательной. Не может быть очаровательным то, что уже себя скомпрометировало в прошлом, оно по определению лишено очарования, очаровательным можно быть только один раз в жизни – в юности. Очаровательный старец 80-ти лет – это всё же нонсенс. Преклонных лет дама, как бы она ни улучшала себя пластикой, не сможет выдержать конкуренцию с 15-летней дурнушкой, просто потому что у юной девы будет очарование свежести, а у почтенной матроны – лишь респект достойного увядания, всё равно это будет старость, а не юность. Так же и в сфере идей: невозможно продать идейное старьё или вторсырьё под видом новизны.

Это один из важнейших моментов, и именно по этой причине единственное, что оказывается политическим базисом нынешнего реставрационного проекта и что сообщает ему прочность, является не идея, а личность. А именно, персона лидера, который этот проект построил и с которым идентифицируется вся ныне существующая политическая система.

Ничего, кроме этой персоны, сегодня у России и за плечами, и под собой в качестве фундамента нет: исчезает В.В. Путин, и никакая идея великой России «сама по себе» не возникает. Просто потому что она лишена той привлекательной обёртки, без которой, повторюсь, этатизм не срабатывает…

Итак, если пытаться спрогнозировать ближайшее будущее, коль скоро мы идентифицируем нынешнюю Россию с персоной В.В. Путина, то впереди у страны может быть ещё большое количество лет т.н. путинской стабильности. Путин достаточно молод, чтобы прожить и проправить ещё изрядное количество лет.

Однако здесь всё же стоит обратить внимание на то, что очень много общего, стилистически и атмосферно, у нынешней России – и России времён Александра III. С одной стороны, и у власти, и у общества, есть, вроде бы, понимание того, что надо развиваться, что конкуренты – вокруг и они на месте не стоят, и, стало быть, «мы должны идти вперед». То есть, в первую очередь, мозги развивать, экономику, новые технологии, инфраструктуру, образование.

Но, с другой стороны, налицо явное стремление власти «заморозить» общество, заколдовать его ледяным победоносцевским взором. (Оговорюсь, что Победоносцев всё же был по-своему крупным государственным деятелем, сейчас его роль пытается играть министр культуры РФ В.Р. Мединский – но делает это, на мой взгляд, по большей части карикатурно). Принимаются решения, которые под видом просвещения пытаются «продать» социуму агрессивную ложь. При этом собственно просвещение максимально редуцируется – сокращаются вузы, идет разговор, чтобы среднее образование по возможности перевести на платную основу.

Помните, как Александр III говорил по поводу того, что в Тобольской губернии мало грамотных крестьян: «И слава богу!» А ведь это говорил человек, который при этом хотел форсированно развивать индустрию. Вот и сейчас – вроде бы, с одной стороны, Россия сегодня строит Сколково. Но, с другой стороны, высшие руководители говорят: «А вообще зачем нам так много людей с высшим образованием?» Это только один пример того, как перекликаются времена.

Возможно, не за горами тот момент, когда в России появился документ, подобный изданному министром просвещения И.Д. Деляновым в 1887 году т.н. Циркуляру о кухаркиных детях, который рекомендовал принимать в учебные заведения только детей из обеспеченных семей. А именно, «только таких детей, которые находятся на попечении лиц, представляющих достаточное ручательство о правильном над ними домашнем надзоре и в предоставлении им необходимого для учебных занятий удобства». При этом предполагалось, что в результате «гимназии и прогимназии освободятся от поступления в них детей кучеров, лакеев, поваров, прачек, мелких лавочников и тому подобных людей, детям коих, за исключением разве одаренных гениальными способностями, вовсе не следует стремиться к среднему и высшему образованию».

Тогда это привело к нарастанию колоссального недовольства существующим положением дел, к сжатию пружины, которая сработала, как только держава стала казаться слабой и не уверенной в себе. А случилось это, как только Александр III умер и на престол вступил следующий император. Но особенно отчётливо – после того, как Россия при Николае II проиграла Русско-Японскую войну.

Можно сколь угодно долго и вдохновенно говорить о том, что Путин, в отличие от Николая II, – умелый правитель. С этим спорить вряд ли стоит, ибо Путин действительно – эффективный макиавеллист, который редко ошибается, а если и ошибается, то не фатально. И, тем не менее, он не такой жёсткий авторитарный правитель, каким был даже Александр III. Дело здесь, разумеется, не в личных особенностях того и другого. Дело в разной степени жёсткости «постмоковской» и «постпетровской» самодержавной империи, с одной стороны, – и постперестроечной и послереволюционой (1991 г.) России, с другой.

По этой причине ситуация в современной РФ может начать выходить из-под контроля, как мне представляется, ещё при Путине, даже если он по-прежнему будет «всё делать правильно».

В конце 2014 года, например, резко обвалились цены на нефть – и было заметно, как сразу пришло в движение информационное пространство, как многие политики стали пытаться себя вести по-новому, чуть более независимо. Но затем ситуация довольно быстро стабилизировалась.

Однако представить нечто подобное можно, и ещё не раз. Фактором дестабилизации системы совсем не обязательно будут цены на нефть. Это может оказаться что угодно, что застанет власть врасплох и на что она не сумеет найти быстрый эффективный ответ.

Как будет развиваться нынешний виток «холодной войны»? Будет ли российское общество до бесконечности сохранять патриотический подъём и, условно говоря, в воздух чепчики бросать? Как оно будет себя вести в условиях, когда в какой-то момент вдруг ощутит утомление или раздражение от такого неврозогенного курса (при том, что оно ведь не запугано до такой степени, чтобы бояться вообще высунуть нос на улицу)? Здесь необходимо учесть, что у современного общества есть опыт Перестройки, опыт 1990-х годов, да и опыт современности, когда всё-таки можно массово выходить на улицу.

Конечно, в России бывало и посвободнее, например, в годы Перестройки, в начале 1990-х. Но в «эпохи стабильности» в России, как правило, бывало гораздо жёстче, чем сейчас. Де-факто сегодня у российского общества есть возможность в любой момент выйти из-под авторитарного контроля. Но нет повода и нет мотива. Пока что «стокгольмский синдром» срабатывает очень эффективно – во многом благодаря эффективно налаженной телевизионной пропаганде. Но всё имеет свой ресурс прочности, всё стареет, и эффект от пропагандистской машины тоже рано или поздно состарится.

Более того, есть законы политологии: лидер, который находится у власти более 8 лет, начинает надоедать. Да, Путин сперва, как раз через 8 лет, произвёл «разгрузочную рокировку», а потом и ребрендинг: из спортивного мачо стал жёстким отцом нации, но и это уже не первый год длится. Всё имеет свой срок годности, а в условиях, когда общество не до конца задавлено властью, оно, повторяю, имеет шанс выйти из-под контроля «слишком либерального» (недостаточно тоталитарного) самодержца.

(Окончание)