Вадим Штепа: В России слово «регионализм» просто не понимают

Интервью главного редактора After Empire для интернет-канала «Лишний человек» – о тюрьме за фотографию в соцсетях, глокализации и финальном распаде империи


– Вадим, расскажите, чем вы занимались в России, до отъезда за границу?

– Если говорить о том, чем я занимался в России и чем я занимаюсь в Эстонии, тут особой границы нет. Я в свое время закончил факультет журналистики МГУ, затем сотрудничал с разными изданиями и так получилось, что постепенно увлекся темой регионалистики, федерализма. Написал об этом массу статей, даже парочку книг, на основе и европейского опыта, и американского, я пытался разобраться в том, что происходит с федерализмом в России.

Номинально страна вроде бы называется Российская Федерация, но как-то так получилось, что федерализм в ней остался только на словах, он записан в Конституции, но в реальности его не существует. Я жил в республике Карелии, но с появлением в России у власти господина Путина, когда он стал назначать своих губернаторов, постепенно весь федерализм, весь республиканский суверенитет куда-то исчезали. А затем уже и стала вводиться цензура на эти темы – хотя Декларацию о суверенитете Карелии 1990 года никто не отменял, но публично говорить о ней стало не принято и даже опасно…

– На вас завели дело за ваши статьи?

Нет, там получилось хитрее. Чувствовалось, что мои публикации нервировали власть, но все же к ним было напрямую не придраться. Тогда они стали искать возможности как-то наказать меня другим образом. Нашли какую-то смешную фотографию из сети Вконтакте, где мы с друзьями стоим на фоне финского танка времен войны. И завели дело за «демонстрацию нацистской символики». Понимаете, какой абсурд – этот танк в городе Хамина стоит на улице, вроде как элемент музея, там фотографируются туристы из разных стран – но если ты выложишь эту фотографию Вконтакте, все, ты «экстремист»! Тогдашний губернатор Худилайнен, назначенный из Кремля, даже заявил по этому случаю: «Экстремистам в Карелии воли не будет!»

И вот у меня прошло два суда: один окончился штрафом, другой арестом, а потом деятели из  Центра «Э» прямо заявили: «Следующее дело будет уголовным, мы что-нибудь еще на тебя найдем». И я подумал, что они не дадут мне свободно жить и работать в своей республике. Поэтому пришлось задуматься над переездом в Европу.

– А почему в Эстонию?

– В Эстонии я до этого бывал неоднократно, здесь у меня друзья и коллеги в медийной сфере. Кстати, Эстония занимает одно из первых мест в мире по свободе слова, здесь никому не придет в голову сажать людей за картинки в соцсетях. И потом, я чувствую некоторую близость Карелии и Эстонии – природную и культурную, так что переезд не был для меня каким-то резким контрастом. Наоборот, он заставил еще раз поразмыслить о том, что если бы Карелия имела бы такой же суверенитет и самоуправление, она могла бы стать такой же развитой, как современная Эстония.

В России существует расхожее мнение, что в Эстонии не любят русскоговорящих или, как минимум, относится настороженно, так ли это?

Знаете, это такой российский имперский стереотип, мол, «везде нас не любят». Я бы задал другой вопрос: а что, любовь — это принуждение какое-то? Почему там должны «любить» кого-то?

Вы сами, когда гуляете по Таллинну, прекрасно видите, что это двуязычный город, и даже, скорее, трёхъязычный, здесь эстонский, английский и русский употребляются повсеместно. И даже когда Новый год проводится на Ратушной площади, Дед Мороз ведёт его тоже на трех языках: на эстонском, английском и русском.

Если же говорить о юридических фактах, то с 2015 года все дети неграждан Эстонии автоматически получают гражданство. Неграждан в Эстонии сегодня осталось всего около 6% населения, но они сами предпочитают сохранять этот статус, поскольку он дает им право безвизового въезда в ЕС и Россию.

– Давайте перейдем к вашей теме. Расскажите нам,  что такое регионализм?

– Если попытаться дать самое общее определение – это политическое, экономическое и культурное самоуправление различных регионов. Слово «регион» достаточно многозначно, его можно трактовать и как район какой-то одной страны, и как нечто более глобальное.

В России слово «регионализм» просто не понимают, можно сказать, оно имеет такой полузапрещенный характер. Хотя если взять европейские страны, оно постоянно используется и в публицистике, и в академических исследованиях, выходят сотни книг по политическому и культурному регионализму в разных странах. Есть Ассамблея европейских регионов, существующая еще с 1980-х годов, в которую входят сотни субъектов. Есть формат еврорегионов – трансграничного взаимодействия разных стран. Но в России это, к сожалению, не работает. В конце 1990-х годов создавался еврорегион «Карелия», который должен был соединить российскую Карелию и три финские губернии. Но затем министерство внешних связей Карелии было расформировано и проект остался лишь на бумаге…

Правильно ли я понимаю, что регионализм не подразумевает под собой отсоединение от государства?

Это диалектический вопрос. Один швейцарский автор нашего портала спросил: «Почему наши кантоны не разбегаются? Почему франкоязычная Женева, например, не хочет присоединиться к Франции, а немецкоязычный Цюрих к Германии?» И сам же ответил: «Швейцария дает каждому региону такую степень свободы и самоуправления, что им гораздо лучше и комфортнее чувствовать себя в одной стране, чем присоединяться к каким-то другим».

Или в Европе есть еще такой интересный пример – Аландские острова, куда заходят все паромы из Финляндии и Эстонии в Швецию. Это абсолютно шведоязычный архипелаг, но он принадлежит Финляндии, уже почти 100 лет,  на правах широкой автономии. И при этом его жители сами не хотят присоединяться к Швеции, хотя вроде бы они этнически и шведы. Почему? Потому что, во-первых, Аландские острова обладают абсолютным самоуправлением – у них там свой парламент, свое законодательство, свой флаг, свои автомобильные номера, свои почтовые марки, свой интернет-домен .ax и т.д. И они говорят, что если мы присоединимся к Швеции, у них не будет такого регионального самоуправления, которое они имеют в составе Финляндии. И второй вопрос – в Швеции все-таки налоги побольше, чем в Финляндии, и естественно они также не хотят этого. Вот что такое регионализм и почему его нельзя приравнивать к сепаратизму. Если жителям того или иного региона комфортнее чувствовать себя в составе одного государства, они не хотят присоединяться к какому-то другому.

– Не будет ли регионализм подогревать какие-то местные националистические настроения?

– Мне кажется, это не совсем верный подход. Эти настроения подогреваются как раз вследствие того, что империя подавляет региональную специфику. Вот например, сегодня Кремль запрещает все местные национальные языки – в Татарстане теперь не преподают татарский, в Карелии карельский вообще не является государственным и т.д. Именно это имперское подавление и вызывает ответную националистическую реакцию.

Я напомню известный европейский пример Косово, который многие уже забыли, но он остается поучительным для России. Если вспомнить конец 1980-х годов, тогда край Косово требовал всего лишь такого же статуса союзной республики в составе Югославии, которым обладали Сербия, Хорватия, Босния и т.д. То есть их требования были сугубо федералистские. Однако сидевший тогда в Белграде национал-империалист Милошевич повел идиотскую политику – он назвал требования косоваров «сепаратистскими» и наоборот, отменил автономный статус края Косово, пытался там запретить албанский язык и т.д.

В итоге, вместо федералистских, регионалистских настроений, там стали действительно преобладать именно сепаратистские,  возникла Армия освобождения Косово и т.д. Косовары заявили: раз вы, централисты, сами не хотите нормальной федерации, тогда мы отделяемся от вас! Понимаете, нормальная, разумная федеративная власть старается заинтересовывать регионы. А если она превращается в имперскую и начинает действовать силовыми методами, тогда она сама поднимает сепаратистские настроения.

– А нужны ли в российских республиках свои языки? Например, я родился и вырос в Бурятии, но не чувствовал, что бурятский язык мне нужен. Затем мои родители переехали в Саранск, это столица Мордовии, и теперь моего брата заставляют учить эрзянский или мокшанский. Хотя на них не говорят даже местные жители. Зачем эти мертвые языки?

– Понимаете, это трагедия многих российских языков. Если язык не преподается, он постепенно исчезает из активного употребления, и через два-три поколения о нем действительно начинают говорить как о «мертвом».

На мой взгляд, это и есть имперская унификация, но при этом она сама ведет дело к распаду страны, в котором обвиняют «сепаратистов». Потому что нормальная федерация строится на многообразии регионов. А если все регионы абсолютно одинаковы, причесаны под одну гребенку, лишены своей культурной специфики, они утрачивают всякий интерес друг к другу. Ну зачем туристам, например, ехать из одного региона в другой, если там все то же самое – те же хрущобы, памятники Ленину и церкви РПЦ? А региональные языки, насколько мне известно, в школах сейчас переведены на факультатив – их изучают по желанию.

Факультативность – это правильное решение?

– Знаете, при всей критичности к имперской политике Кремля, я считаю, что правильное. Действительно, не нужно всем подряд школьникам навязывать местные языки – принудительность приводит к обратному результату, как я уже заметил. Но при этом языковые факультативы должны быть профессиональными и привлекательными. А еще более эффективный метод – креативный. Вот если появятся эрзянские и мокшанские рок-группы и рэперы – они сделают для популяризации языков гораздо больше, чем школьная принудиловка. Так английский в свое время все учили не на уроках, а по культовым группам…

Лично мое мнение, здесь дело даже не в империализме, а в том, что когда-нибудь во всем мире появится искусственный интеллект, и  придумают один язык, если философски посмотреть…

– Если с философской точки зрения рассуждать, то я как раз исхожу из того, что мир должен быть многообразен. А если мы его будем его абсолютно стандартизировать, то мы потеряем все его культурное богатство.

Кстати, есть такой шотландский социолог Роланд Робертсон, он придумал интересный неологизм – глокализация. Это синтез глобализации и локализации, это не противоположности, но два параллельных процесса. С одной стороны, мир становится все более единым в некоторых правовых, политических и экономических нормах. Но с другой – постоянно возрастает локальное многообразие. Крупнейшие мировые корпорации локализуют свою продукцию, приспосабливают ее к языкам, вкусам местных потребителей, но при этом местные локальные бренды стремятся стать глобальными. Это диалектический, взаимосвязанный процесс – глобальное и локальное не противоречат друг другу, но дополняют друг друга. Всеобщая тотальная унификация никогда не победит.

Есть ли в России какой-то регион, который мог бы диктовать собственные условия?

– Чечня. Действительно сейчас Рамзан Кадыров своей политикой превзошел известных деятелей 1990-х годов,  таких как Джохар Дудаев. Им тогда и не снилась такая степень независимости, которую сейчас получил Кадыров. Дудаев и Масхадов добивались политической независимости Чечни, а Кадыров не добивается политической независимости,  он готов полностью подчиняться Путину, но зато он добился для себя колоссальных экономических преференций. Чечня сейчас живет фактически за счет гигантских дотаций, это можно сказать, ханская дань новой эпохи.

Абсурд ситуации в том, что Кремль грабит большинство российских регионов, но взамен они не получают никакого развития. Империя озабочена лишь удержанием проблемных территорий, таких, как Чечня, или захватом новых – таких, как Крым.

Вы в своих статьях часто ссылаетесь на опыт США. Они для вас показывают идеальный пример регионализма?

– «Идеальных примеров» не бывает, в каждой стране есть свои особенности. Но некоторые принципы построения американской федерации мне представляются очень поучительными. Например, высокое самоуправление штатов. Никакому президенту там не может прийти в голову безумная идея снимать или назначать губернаторов.

Я полагаю, что все российские регионы должны получить статус равноправных суверенных республик. При Путине все произошло наоборот – республики фактически опустили до статуса областей. А нормальная федерация возможна лишь если каждый ее субъект будет обладать суверенитетом. И впоследствии они заключат между собой новый федеративный договор.

– В чем главная разница Карелии и Финляндии? Ну если шире – России и Европы?

– Жители Карелии часто путешествуют в Финляндию, и я по опыту скажу, что приграничный контраст конечно потрясает. Вроде бы природа та же самая, те же леса, озера и скалы – но устроено все абсолютно по-другому. С одной стороны границы – какая-то повсеместная разруха, с другой – чистота и порядок. На самом деле, главная разница в том, что в Финляндии граждане управляют своим государством, а в России наоборот – государство управляет людьми. И поэтому люди не чувствуют себя хозяевами своей земли. Когда президент назначает губернатора, губернатор назначает мэра, мэр назначает последнего дворника – в такой ситуации никто не может чувствовать себя хозяином, и поэтому такой бардак везде происходит, это логично совершенно.

–  Существует ли для вас понятие «патриотизм» и если существует, то считаете ли вы себя патриотом?

– К сожалению, слово «патриот» в России имеет сугубо идеологический характер, оно абсолютно политизировано. И поэтому возникает такой гротеск – многие чиновники очень дорожат  недвижимостью в Великобритании и других странах, но при этом громко называют себя «российскими патриотами». У нас до сих пор все та же ситуация, о которой писал еще Салтыков-Щедрин – многие путают отечество и ваше превосходительство. И патриотизм воспринимается как любовь к власти. Так вот, никакой любви к российской власти у меня нет, но есть естественная  эмпатия к той республике, где я родился.

– Ваш проект называется After Empire /После Империи, чем он занимается?

– Проект мы создали еще в ноябре 2016 года в Эстонии,  он существует на базе небольшого НКО, с нашими друзьями из Швеции, Украины, Литвы. То есть уже такая общеевропейская редакция получается – хотя мы публикуем множество авторов, проживающих в России.

Мы пишем о перспективах того, как будет развиваться ситуация в России с регионалистской точки зрения. К сожалению, в самой РФ об этом сейчас свободно рассуждать  трудно – в 2014 году был принят закон о «призывах к нарушению территориальной целостности», под который можно подвести даже академические дискуссии. Но это как раз и показывает – какого развития событий власть боится больше всего.

В Европе если какие-то политические партии, которые выступают за регионализм?

– Их десятки! Есть Европейский свободный альянс – блок региональных партий разных стран, который представлен в Европарламенте. Даже в унитарной Франции региональные партии свободно избираются в местные парламенты. То, что они запрещены в России, лишний раз доказывает, что никакой федерацией она не является.

Как вы относитесь к Навальному?

– С интересом. Не сказал бы, что являюсь его фанатом,  но из оппозиционных политиков он лучше многих понимает необходимость новой федерализации России. Правда, несколько недопонимает сам принцип федерализма. Алексей считает, что федерализм – это когда Москва поделится деньгами и полномочиями с регионами.  А на самом деле федерализм – это прямой договор регионов между собой. Где они сами определят – сколько денег и полномочий отдавать федеральному центру. И этот центр, кстати, совсем не обязательно будет в Москве…

– Был ли шанс в 1990-е годы, что Россия станет нормальной федерацией?

– Шанс был. Но его упустили еще в 1992 году, когда регионы согласились на новую кремлевскую монархию. Тогда заключался новый Федеративный договор, но регионы не потребовали его прямого подписания между собой, а отдали все основные полномочия Кремлю. И с этого началась реставрация империи…

– Вы писали в статьях про какие-то калитки, что это такое?

– Это главный карельский бренд! Это ржаной пирожок с пшеном или картошкой, или с кучей других начинок. Когда Карелия станет суверенной, мы непременно откроем во всех странах мира сеть калиточных фастфудов!

– Название вашего портала «После Империи» можно ли заменить на «После Путина»? Ведь после 2024 года наверняка будут какие-то перемены…

– Знаете, я бы не фиксировался на этом персонаже. Да и на годе. Российская история бывает очень быстрой и непредсказуемой, так что перемены могут начаться раньше…

– Что не так в Каталонии?

– Всё не так! Конституция Испании была принята в 1978 году, когда ЕС еще не было. И она резко противоречит современным европейским правовым нормам. Там 30 лет тюрьмы дают за «призывы к сепаратизму». Таких сроков и вообще таких наказаний нигде больше в Европе нет! Хотя каталонцы – никакие не «сепаратисты», если смотреть с точки зрения ЕС. Они абсолютные проевропейцы, но просто хотят быть членом Евросоюза самостоятельно, а не платить огромные налоги Мадриду. Вообще, с этической точки зрения это абсурд! Вот есть Эстония с 1 миллионом населения, и она может быть членом ЕС. А Каталония с 5 миллионами – не может…

И в Шотландии, кстати, та же беда. Шотландцы хотят остаться в Евросоюзе, а Лондон проголосовал за Brexit. «Сепаратисты» (в негативном смысле) – это именно англичане, а не шотландцы, хотя именно их так обзывают!

– Что такое империя?

– Это сочетание трех принципов – большое полиэтническое пространство, гиперцентрализм и внешняя военная экспансия. Под эти принципы не попадают США – там нет никакого гиперцентрализма, судья в Сиэтле может отменить указ президента. Под эти принципы не попадает и современный Китай – он уже давно не ведет никаких экспансивных войн, а завоевывает мир сугубо экономически. Только Россия осталась последней мировой империей. Но она периодически рассыпается, в ХХ веке это было дважды. И сейчас мы находимся накануне ее третьего, финального распада…

Беседу вели Николай Авраменко и Юлия Стасишина