Кемерово и Волоколамск: уроки весны-2018

Ярослав Бутаков

Митинг в Кемерово

В конце марта сего года, сразу после президентских «выборов» с запрограммированным результатом, империю почти одновременно потрясли две трагедии: в сибирском Кемерово и в подмосковном Волоколамске. Некоторые скажут, что эти два события несопоставимы между собой. В Кемерово было разовое событие, но действительно массовая трагедия, причём количество жертв до сих пор точно неизвестно: власти упорно твердят о 60 погибших, но им никто не верит, и из неофициальных источников называются цифры до 300 и более сгоревших и задохнувшихся. В Волоколамске же происходит постоянное отравление воздуха и жителей, но пока никто не погиб. Хотя внимание публики к ситуации в этом городе было привлечено именно после вспышки острых отравлений, и, по некоторым известиям, всё-таки имелись случаи летальных исходов.

Но главное сходство в том, что оба события привели к сериям давно не виданных массовых протестов в регионах. Причём власти, чтобы не накалять обстановку, даже вынуждены были легитимировать эти протесты, хотя, конечно, не поскупились на их шельмование. И ещё одно сходство – обе протестные кампании сошли на нет, не породив ни отклика в других регионах (где есть свои аналогичные проблемы, потенциально не менее опасные), ни структурировав какое-либо постоянное движение и выдвинув из общественной среды новых лидеров. Почему? Попробуем разобраться.

Где критическая масса?

Когда в Кемерово и в Волоколамске начались массовые митинги, некоторые эксперты начали предрекать чуть ли не волну народного гнева, которая скоро захлестнёт регионы и станет своеобразным ответом на подтасованные итоги выборов 18 марта. В то же время околокремлёвские конспирологи строили теорию о том, что то и другое событие – начало масштабных провокаций и диверсий, представляющих собой атаку враждебных сил на в четвёртый раз «всенародно избранного». Те и другие в равной степени ожидали новых потрясений, что оказалось пшиком (как заранее было ясно здравомыслящим людям).

Много говорится о том, что «компетентные органы» пресекают на корню всякую возможность возникновения перспективного политического движения и появления новых лидеров из гущи народа. А если предотвратить возникновение массового протеста не удаётся, то стараются его оседлать, поставив в его руководство людей, которые своим оппортунизмом всячески выхолащивают любую политическую составляющую протеста и делают его неопасным для властей (вспомним для примера прошлогоднее движение москвичей против собянинской «реновации»). Всё это верно. Однако верно и теоретическое соображение, что есть какая-то критическая черта протеста, перейдя которую он становится неконтролируемым для охранных структур власти. Только вот где она проходит, эта черта?

То есть, при наличии достаточной воли и энергии у достаточно большого числа людей все усилия по сливу протестной энергии в безопасное для властей русло окажутся бесполезными. Почему же эта критическая масса пока не набирается? Почему, в частности, она не набралась во время протестов в Кемеровской и Московской областях?

Асоциальность подроссийского населения

Здесь, в первую очередь, нужно обратить внимание на образ жизни среднестатистического «россиянина», разрывающегося между жизнью от получки до получки и желанием обеспечить себе и своим детям достойный уровень и образ жизни. Представление о стандартах такой жизни формируется разными источниками. Это и различные передачи по телевидению, где показывают, по преимуществу, всё-таки преуспевающих людей, и собственные воспоминания о тучных 2000-х годах, и наблюдения за соседями, которые, как правило (по мнению любого такого наблюдателя), живут лучше.

Не следует считать зависть чем-то однозначно плохим. В умеренных дозах зависть к другим людям служит неплохим стимулом для личной инициативы. Но выше этих доз зависть превращается в генератор изматывающей погони за преуспеянием и статусом, чтобы быть «не хуже других». Попутно она разрушает любые межличностные солидарные связи: ближний мой – прежде всего конкурент.

В парадигме существования, заданной советским и постсоветским государственным капитализмом, всякая общественная деятельность воспринимается как ненужная трата времени, как помеха на пути созидания личного благосостояния. Мерило всего – успех, и точно также воспринимается любой активизм: он, мол, нужен только тем, кто хочет сделать на этом деньги и политическую карьеру. Если у меня это заведомо не получится, то незачем мне этим и заниматься – так думает большинство наших сограждан. Стереотип «политика – грязное дело», настойчиво насаждаемый государственной пропагандой для пестования гражданской пассивности, имеет успех только потому, что ложится на этот массовый настрой, сформированный жёсткими экономическими реалиями, особенно в последние 27 лет.

Жизнь подавляющего большинства российских подданных проходит между двумя полюсами: изматывающей деятельностью по поддержанию статуса (работа, шопинг, семейные заботы) и бурными пароксизмами релаксации, часто не менее изнуряющими, чем сама работа. Общественная активность, особенно в солидарности с согражданами, даже могущая оказаться полезной для индивида, в это биполярное прокрустово ложе жизни не вписывается – ей там просто нет места. Опять же, в плане повинности, внутри какой-то иерархии, подроссийский индивид может демонстрировать какой-то активизм, но он будет восприниматься частью той же работы. К гражданским инициативам и солидарной общественной деятельности он оказывается в большинстве своём не способен. Не приучен.

Региональные особенности

При наличии практически во всех регионах империи общих свойств Homo postsoveticus – крайне эгоистичного и асоциального существа – есть свои особенности в каждом регионе, которые также нельзя не учитывать.

Многих за пределами Кузбасса удивляло, почему местных жителей не возмутили провокационные публичные высказывания первых лиц региона, прямо оскорблявших участников массовых митингов, последовавших за трагедией в «Зимней вишне». Тут нужно знать психологию местного населения. Это у инорегионалов Аман Тулеев вызывает возмущение. Для большинства же жителей Кемеровской области он – отец родной.

Тулеев правил областью с начала 1990-х годов и, надо сказать, что вначале правил он не так уж плохо. А именно – он сумел смягчить для жителей дотационного региона с убыточной шахтёрской экономикой тяготы «вхождения в рынок». Тулеев довольно долго оправдывал свой имидж народного руководителя, близкого к простым людям региона и заботящегося о них, приобретённый ещё во время шахтёрских забастовок 1989 года.

Опять же кузбассцы хорошо видели, что в последние годы Тулеев становится всё менее адекватным. Поэтому отрыв региональной власти от нужд народа они связывали не с Тулеевым, а с тем, что реальной властью стали обладать уже другие люди. И почётный перевод Тулеева на пост спикера областного законодательного собрания – не издевательство над народом, как сочли многие за пределами Кузбасса, а, напротив, потворство давней народной любви к Тулееву.

Необходимо заметить также, что беда коснулась жителей одного лишь Кемерово, а не всего региона. Многие, живущие в отдалённых небольших городах и сёлах этой сибирской области, возможно, не почувствовали особого сострадания к жителям региональной столицы. Проблема сама собой локализовалась как сугубо внутригородская.

Примерно то же самое можно было наблюдать и в Подмосковье. Проблемы, аналогичные волоколамской, обозначились ещё в нескольких городах Московской области (например, Коломна, Балашиха), где они также дали о себе знать активизацией общественности, а кое-где и протестными митингами. Но и здесь они не затронули напрямую большинство жителей Подмосковья, предпочитающих не добавлять себе лишних забот, когда не знаешь, как сэкономить на оплату коммунальных услуг, «школьные деньги» и семейный отпуск (при том, что от стандартных радостей жизни в узаконенные государством праздники никто себе отказывать не хочет).

В Подмосковье к этому добавляется ещё «транзитная» психология многих местных обывателей. Значительная их часть – приехавшие из других регионов и мечтающие в будущем перебраться в Москву. Нынешнее жительство в области рассматривается многими как промежуточный этап на пути к большему достатку и жизни в престижном районе столицы. Конечно, почти все останутся там же, где сейчас, но мечта манит. Поэтому множество, если не большинство обитателей ближнего «замкадья» просто не отождествляют себя в среднесрочной перспективе ни с Московской областью, ни с тем городом, где сейчас живут. У них психология временщиков, перекати-поля. Поэтому проблемы качества среды в этом городе, какая-то местная общественная активность, нацеленная на это, им глубоко безразличны и только отвлекают от сугубо личных задач, которые видятся главными.

Политическая оппозиция и народ в регионах как два параллельных мира

События в Кемерово и Волоколамске, несмотря на поистине общеимперский резонанс в соцсетях, по своему политическому значению не вышли, однако, даже на региональный уровень, оставшись локальными. Они не послужили толчком для артикуляции требований к региональным властям по другим проблемам, коих немало. Как уже было сказано, при наличии достаточной критической массы, никаким силовым структурам не удастся предотвратить возникновение таких движений и таких требований. Значит, дело в людях. Отнюдь не только в тех, кто вышел на массовые, но подчёркнуто аполитичные стихийные митинги.

События весны 2018 – жёсткий вызов тем, кто называет себя «российской оппозицией», но витает в облаках «международных» и «всероссийских» проблем и считает для себя зазорным снизойти до уровня конкретных российских регионов и узнать, чем живут там люди. Стихийный протест остался без руководства со стороны политической контрэлиты (выявив заодно отсутствие сей последней на России) и замкнулся в тех же рамках, в каких родился. Иначе пока быть и не могло.