karamzin

Убить Карамзина?

Павел Лузин

karamzinУ российского общества и у российской власти есть одна значимая общая черта — это представления об истории России. Несмотря на то, что мы все учились по разным учебникам, у всех у них была и остается одна и та же концепция, сформулированная еще Николаем Карамзиным в «Записке о древней и новой России» в начале XIX века. В этой работе заключена суть российского имперского нарратива со всеми его постулатами и ключевыми противоречиями. Во второй половине XIX в. эта работа легла в основу гимназического учебника истории России. И после того, как у большевиков дошли руки до школьного образования в 1930-е гг., сталинский учебник истории писался с опорой на этот же текст.

Он пережил и самих большевиков, но продолжает работать на поддержание имперской модели, поскольку задает систему координат, в которой мы интерпретируем нашу историю и наш повседневный опыт. Из этой системы координат возникает и наша политическая культура, все больше противоречащая нашим же потребностям в развитии и адаптации к современному миру.

Власть как единственный субъект российской истории

Главным и едва ли не единственным субъектом, творящим историю России, является самодержавная власть — царь и сподвижники (генсек и соратники). Здесь нет объективных социально-экономических процессов, несмотря на то, что большевики попытались подвести учебник под рамку марксизма, но безуспешно. Здесь почти отсутствуют причинно-следственные связи. Зато главной движущей силой исторического процесса являются чаяния и нужды власти.

Власть в российской истории претендует на то, чтобы быть вечной, метафизической категорией. Не зря имперская традиция начинает отсчет этой истории с IX, а не с XV века, когда, собственно, и возникло Российское государство с присущим ему изначально колониальным экспансионизмом (об этом ниже). Так деспотия, сложившаяся в Московском княжестве и создавшая Россию как империю, пыталась уничтожить память об альтернативах — ограниченной монархии и республике.

Конечно, согласно имперскому нарративу, у власти иногда появлялись оппоненты, но они лишь оттеняли эту самую власть и почти никогда не становились полноценными субъектами истории. Что касается народа, то он появляется в наших учебниках истории только в образах стихийного бедствия. Вероятно, именно поэтому в современной России мало кто понимает значение и смысл первой фразы американской конституции «We the People…». А ведь именно с оглядкой на нее во многом писалась и современная российская Конституция, где есть статья 3, недооцениваемая всеми нами.

Этот же образ народа как стихийного бедствия способствует его, то есть нашей аборигенизации. Понятно, что аборигены не могут претендовать на собственное достоинство и на собственное прошлое. Они могут быть только расходным материалом для власти. Возможно, кстати, именно в силу такого восприятия нами самих себя, мы не в состоянии понять революцию 1917 г., ведь получается, что «стихийно» рухнувшая монархия привела к вакууму власти, который по праву заполнили большевики — субъект имперской власти в новом обличии.

И эта самая имперская, деспотическая власть будет воспроизводиться при нашем (а чьем же еще?) участии или гордом неучастии до тех пор, пока мы будем оставаться аборигенами для самих себя. И пока мы будем империю, деспотию и собственную несвободу с вытекающей из них нищетой воспринимать как судьбу — без критики, без понимания причин и следствий, без осмысления альтернатив.

Милитаризм и экспансия как форма существования

Помимо власти как единственного действующего субъекта нашей истории, российский имперский канон утверждает приоритет военной силы, наличие враждебного внешнего окружения и необходимость экспансии. И хотя человеческая и экономическая цена этой силы и этой экспансии еще самим Николаем Карамзиным понималась как слишком высокая, тем не менее, сама суть России как военной державы, постоянно стремящейся к расширению границ, под сомнение никогда не ставилась.

Сравним это с нашими безумными дискуссиями последних лет о том, оправдывает или нет победа во Второй мировой войне десятки миллионов уничтоженных советской властью людей. То есть мы пытаемся найти внутри российской имперской колониальной модели оправдание собственному истреблению, но ни в коем случае не ставим под сомнение саму империю и ее право на это.

Наличие мощной военной силы вне зависимости от экономического процветания воспринимается всеми нами, кто учился в советской/российской школе, как важнейший критерий успешности государства. Не нашего личного успеха или успеха нашего общества, народа, нас, а именно государства. То есть опять же — власти. Понятно, что мощь военной силы проверяется в бою. Отсюда такое внимание в российской имперском нарративе уделяется войнам и реформам, которые способствуют военным победам. Военные поражения в этом контексте также важны, поскольку лишь они только и ставят под сомнение успешность власти, а значит и правильность совершаемых ею действий.

Проще говоря, мы что-то смутно позитивное помним об Избранной раде, потому что параллельно завоевали Казань и Астрахань. И мы плохо относимся к опричнине, потому что терпели поражения в Ливонской войне. Мы позитивно воспринимаем декабристов (тоже ведь, представители тогдашней правящей элиты), потому что они победили самого Наполеона. И скептически воспринимаем правление Николая I, потому что проиграл Крымскую войну. Точно так же российские граждане интерпретируют и «Крым наш» в 2014 г. — военное завоевание хорошо по определению. И не важно, что оно совершенно точно ведет к разорению в первую очередь нас как аборигенов, как неважно нам разорение наших предков в ходе Северной войны.

В этой связи война для российской колониальной империи выполняет еще и функцию поддержания внутреннего порядка и сложившейся колониальной иерархии. Потому что она создает у общества (не важно, сколько процентов людей составляют это общество в разные исторические эпохи) столь необходимое чувство сопричастности. Также война компенсирует то повседневное унижение и лишение достоинства, которое имперский механизм осуществляет по отношению ко всем своим подданным вне зависимости от их социального статуса. И мы пока склонны не принимать во внимание тот факт, что такая форма существования не адекватна с точки зрения подлинных национальных интересов, которыми являются наше благосостояние и безопасность, и вообще мешает нашему развитию.

Для смены системы координат, видимо, нужны более серьезные потрясения, чем снижение средней зарплаты до уровня ниже китайского и стоимость проезда в плацкартном вагоне РЖД, превышающая цены на куда более современных польских железных дорогах.

Европеизация тирании: вместо заключения

Имперский канон российской истории со времен Николая Карамзина имеет еще и защитный механизм. Он признает отсталость России от Европы, частью которой Россия при этом все же является, но возлагает за это ответственность на монголов в XIII–XIV вв. Логика примерно та же, как если бы украинцы, поляки, венгры и австрийцы возлагали вину за какие-то свои неудачи на так же прошедшееся по ним монгольское нашествие. Или испанцы в своих проблемах винили бы мусульманское завоевание.

При этом наша историческая парадигма требует сохранения самодержавия во имя европеизации и модернизации России. Модернизация и догоняющее развитие необходимы для поддержания жизнеспособности имперского механизма. Но это также означает, что модернизация, которая предполагает отказ от самодержавия и колониальной системы, попросту недопустима.

И здесь стоит обратить внимание на текущий политический момент. Кремль в последние годы утратил понимание, как провести модернизацию империи так, чтобы укрепить самодержавие. Произнесение заклинаний вроде «инновации», «промышленные кластеры», «цифровая экономика», «блокчейн» и т.д., как и бесконечное поджигание свечей в церквях с дьяконами по периметру, не работают. Когда же происходит деградация экономического и управленческого механизмов, остается уповать на войну и учебник истории. Из этого следует, что любая публичная работа по переосмыслению канона российской истории в ближайшие годы будет караться по «законам военного времени». И это делает такую работу жизненно необходимой. Чтобы из аборигенов стать теми, кто имеет право на свое собственное «We the People…»