demo

Пределы демократии

Денис Немчинов

demo

Демократию часто обвиняют в том, что она не панацея: «А вот тут поможет твоя демократия? А вот тут?»

Но демократия – лишь технология общества, причём сложная, продвинутая PRO-опция верхнего уровня, а по умолчанию стоят совсем другие настройки. Демократия имеет свои грандиозные плюсы – это мирный строй, демократии фактически не воюют между собой, уже ради этого стоит к ней стремиться. Мир = развитие, это сразу общество, направленное на увеличение благосостояния, на улучшение экономики и производства, на добрососедские отношения с окружающим миром (чтобы торговать с ними, а не воевать), это расцвет искусств и наук.

Но, как у любой технологии, у демократии есть условия, при которых она функционирует. Демократия далеко не универсальна и имеет свои пределы.

Демократия обычно плохо работает на слишком большом числе людей. Она ведь и появилась из маленьких сообществ-полисов и идеально подходит, чтобы решать вопросы на местах. Слишком большие страны разнородны: есть «красный» регион шахтёров, есть «синий» регион туризма, есть центр, есть глубинка, есть этнос А и этнос Б – всем им хочется совершенно разного, а их подводят под единый знаменатель. Лучший выход из этой проблемы – федеративное устройство, когда регионы большой страны обладают неким неотчуждаемым набором политических прав и свобод, в практическом смысле — своими законами и парламентами. Модель федерации – не прихоть, просто иначе демократия на больших пространствах не действует.

С трудом опять же можно представить глобальную демократию: где индусы, китайцы, бразильцы и швейцарцы выбирают мирового президента или мировой парламент. Демократия локальна и в эпоху глобализации должна иметь множество федеративных ступеней.

Демократия — это политика, а не экономика. Она сама никого не кормит и не даёт работу. Политика – это как делить общественный пирог, созданный продукт, – равными дольками по справедливости или неравными по эффективности (а может быть и вообще своим друзьям по блату). Созданием продукта-пирога занимается экономика. При определённо низком уровне продукта способ делёжки обычно всегда авторитарный («пусть Государство и Царь решат, кому сколько достанется!»).

Отсюда вытекает следующее. Демократия плохо работает с бедными. Опять же, потому что она и была придумана не для всех изначально, а для граждан полиса, а это было отнюдь не всё население, а весьма имущие немногочисленные люди, реальные хозяева города и земли вокруг (были ещё просто жители полиса, которые вне политики, и были рабы, которые вне свободы). В Ренессансе этой же структуры придерживались торговые республики, вроде Генуи, Венеции, Флоренции – ошибочно было бы полагать, только исходя из слова «Республика», что власть там принадлежала всем, а не кругу богатых семейств.

Конечно, в модерновую эпоху провозглашённого всеобщего Равенства все касты стёрлись. И глупо, антиисторично пытаться их возрождать, вводить новый имущественный ценз, к слову. Но опыт последних пары веков говорит, что бедный = несамостоятельный, зависимый от центрального распределения благ (проще говоря, от бюрократии). Бедный лишён имущества и свободен только на словах (да и слова ему лучше поаккуратнее выбирать). Бедного легко купить, часто даже простыми обещаниями и примитивными лозунгами. Бедные легко отдаются Сильной Руке и бедные общества охотно падают в радикальные утопии то коммунизма, то фашизма, то в религиозные теократии. Все попытки построить в бедных странах либеральную демократию обычно заканчивались реакционными переворотами, контрреволюциями более жёстких и авторитарных сил (и народ поддерживал последних, просто потому, что те выглядели как-то серьёзней, основательнее, сильнее, брутальней, как Хозяева). И наоборот, если общество потихоньку богатеет, всё шире в нём становится зажиточный слой, то такие общества всё более тяготеют к демократии. Беспрецедентное развитие мировой торговли в XX веке одновременно посеяло по всему свету и десятки демократий, потому что эти общества обогатились, развились до нужного уровня буржуазности.

Когда мы говорим про экономическую зажиточность, тяготеющую к либеральной демократии, то имеем в виду богатство, накопленное по правилам – трудовой, торговой, инвестиционной, новаторской, организаторской деятельностью. Отжатия средств из бюджета через близкие к властям компании, распилы-откаты через родственников на миллиардном госзаказе, мошеннические схемы, бюрократические махинации, кумовство и взятки, с помощью которых в РФ выросла заметная группа долларовых миллиардеров – сюда вряд ли входят. Этих псевдорыночных мафиози вскормила совсем другая модель – личные связи с вождём, пронизанный коррупцией госкапитализм авторитарного типа. Демократия и рынок им вряд ли нужны, а скорее даже глубоко ненавистны, о чём они неоднократно напоминают. Капиталы их имеют преступную природу, постоянно где-то отмываются, утекают в лондоны и флориды, и по-хорошему должны попасть под серьёзные расследования, желательно международных судебных структур, потому что российский суд им полностью подконтролен. Нужно отличать миллионера, скопившего эту сумму на своей фирме за тридцать лет работы – от миллионера, который вынес казну города по поддельным бумагам.

И когда мы говорим про буржуазность, мы подразумеваем максимально широкий слой людей, как раньше говорили, класс. А не 1000 ультра-богачей и, одновременно, десятки миллионов бедняков и даже нищих. В РФ же мы наблюдаем чудовищное расслоение и растущую поляризацию. Про то, что опора демократии средний класс – так много говорилось, что за армадой слов потерялась суть. Правда же такова: собственность рождает политическую ответственность, а её отсутствие рождает во многом русский пофигизм и почти рабскую зависимость от начальства. Собственность – это те самые права, только реально ощутимые, а не абстракции на словах. И если мы говорим про правовое государство – это государство широкого слоя собственников, буржуа. Таким образом, демократия – наилучшая система для многочисленных сытых, имущих бюргеров среднего класса, обладающих легальной собственностью или хорошими трудовыми доходами (хорошими – по мировым стандартам). Именно у этих людей будут высокие жизненные и общественные запросы, спрос на демократию.

И демократия – всегда процедура. Это технологическая цепочка из всех элементов, связанных между собой, прочная экосистема. Нельзя схватить один из элементов, допустим выборы, и объявить на том основании, что вот теперича у нас демократия-с. Если при этом не будет многообразия СМИ, свободной регистрации партий, оппозиции, множества движений и НПО, не будет судов, где можно опротестовывать спорные решения, не будет нормальной полиции, парламента, который будет стоять на страже закона, не будет общего баланса среди ветвей власти, препятствующего малейшим попыткам ее узурпации – то вся процедура сломана-переломана. Тогда это не есть демократия. У демократии чёткие рамки, когда она работает, а когда уже нет.