terminus

Границы между терминами: регионализм, федерализм, сепаратизм …

Вадим Штепа

terminus

Заголовок выглядит как оксюморон — поскольку «термин» по-латыни и есть «граница». Римского бога границ так и звали — Терминус. В русский язык он перешел фактически с тем же смыслом: назвать и понять какое-то явление — значит его «определить», установить его «пределы».

Сегодня, видимо, следует разобраться с некоторыми терминами, которые часто мелькают в публицистике и сетевых дискуссиях, но иногда путаются до неразличимости. В такой путанице порой теряются всякие смыслы, но властвуют пропагандистские стереотипы и иррациональные предубеждения.

«Спор о словах» иногда полезен. Потому что без понимания современных политических теорий практической политики в России просто не будет. Останутся только пропаганда и страхи.

Первый вариант этой статьи был опубликован ровно три года назад. С тех пор произошли крупные исторические события, связанные именно с рассматриваемой темой. Еще в феврале 2014 года мало кто из независимых наблюдателей предполагал, что Россия вскоре аннексирует Крым и начнет войну на востоке Украины.

Тем не менее, путаница с терминами продолжается и даже возрастает – что существенно препятствует пониманию смысла этих событий. Поэтому повторить значения некоторых слов нелишне.

Регионализм — непонятен, значит подозрителен

В 2014 году общественные активисты зарегистрировали Республиканское Движение Карелии. И на первой пресс-конференции сообщили показательный факт — чиновники Минюста потребовали убрать из устава организации термин «регионализм». Им он показался непонятным, а следовательно — подозрительным. Вот такие у нас государственные юристы…

Впрочем, тут было бы неправильно обвинять дремучих карелов. Дело в том, что никакого «Минюста Карелии» ныне вообще не существует. Его функцию исполняют федеральные чиновники, полное название этого ведомства — Управление Минюста России по Республике Карелия. Так что вопрос о незнании терминов надо адресовать их московскому начальству. Но сама эта управленческая структура наглядно свидетельствует об отсутствии регионализма в России.

Складывается впечатление, что этот термин в России вообще табуирован. И это несмотря на то, что в ЕС еще в 1996 году официально принята Декларация о регионализме, на эту тему выходит колоссальное множество академических исследований, проводятся международные конференции и т.д. Это чем-то напоминает «железный занавес». Те, кто пытается говорить о регионализме в России, немедленно получают ярлык «сепаратистов».

Европейских регионалистов такая трактовка наверняка бы весьма удивила, поскольку, устанавливая между своими движениями прямые связи (например, в формате EFA) объективно они играют именно интегрирующую роль в ЕС.

Современный регионализм выступает своего рода диалектическим партнером глобализации. Шотландский социолог Роланд Робертсон даже придумал для этого двойственного процесса синтетической неологизм — глокализация. Даже самые крупные глобальные монополии локализуют свою продукцию, приноравливаясь к вкусам различных мировых культур. С другой стороны, локальные производители заинтересованы в том, чтобы максимально глобализовать свои уникальные бренды.

Поэтому регионализм выглядит более открытой и прогрессивной стадией, чем формат национальных государств, которые ныне ведут войну на два фронта — против глобализации и регионализации одновременно. То вводят таможенные барьеры на пути импортной продукции, то душат налогами локальных производителей в собственной стране. Но война на два фронта, как все знают, безнадежна — а глобализация и регионализация, напротив, все более находят общий язык.

Шведский исследователь Бьорн Хеттне определяет регионализм как процесс возрастания субъектности регионов и выделяет в нем пять стадий:

  1. Территориальное оформление особого регионального пространства.
    2. Возникновение регионального сознания, присущего его жителям.
    3. Формирование культурной идентичности региона.
    4. Складывание регионального сообщества.
    5. Политическая институционализация региона.

Этот тренд глобален, хотя различные территории могут его проходить с довольно большой разницей во времени. При этом Хеттне полагает, что последняя стадия — политической институционализации региона — совсем не обязательно должна означать его превращение в самостоятельное государство. Он ссылается на опыт развитых мировых федераций — США и ФРГ — субъекты которых, обладая достаточным самоуправлением, к этому не стремятся. Там, конечно, свободно действуют региональные партии — но на выборах не побеждают…

Откуда берутся сепаратисты?

У сепаратизма — как стремления регионов к полной политической суверенизации — могут быть разные исследовательские трактовки. Мой коллега Даниил Коцюбинский считает именно глобальный сепаратизм логическим завершением регионализма. На мой же взгляд, это слишком напоминает марксистские схемы — об «империализме как высшей стадии капитализма» или о социализме, который должен обязательно перерасти в коммунизм.

Но вообще-то в истории не бывает никакой заведомой предрешенности и жесткого детерминизма. Конечно, если мы стараемся придерживаться светских и рациональных позиций. Регионализм — это свобода исторического творчества, и какая-то единая, заранее запрограммированная самоцель противоречит самой этой свободе. Однако сепаратизм действительно может стать результатом регионалистского развития, если в рамках существующего государства это развитие блокируется и «запрещается». Только в этом уже надо винить не регионалистов, а само это государство.

В книге INTERREGNUM я проводил такую границу между этими терминами:

Если сепаратизм — это стремление к самоцельному отделению от некоего государства, то регионализм — это движение за культурную идентичность и гражданское самоуправление. Если регион оказывается равноправным субъектом в федеральной сети других регионов — ему нет никакого смысла от них «отделяться». Если же государственный «центр» сознательно низводит все регионы до уровня безликих и бесправных «провинций» — только тогда регионализм превращается в сепаратизм.

Классическим случаем превращения регионализма в сепаратизм выглядит Косово. В составе федеративной Югославии его население было вполне удовлетворено автономным статусом края. Максимум, чего требовали местные гражданские активисты — повысить его статус до союзной республики, но о сепаратизме не было и речи. Наоборот — тамошнее албанское население даже гордилось своим югославским гражданством — эта страна была наиболее либеральной из «социалистических», особенно по контрасту с соседней Албанией, которая до 1980-х годов управлялась сталинистом Ходжей.

Но затем в Белграде к власти пришел свой «Ходжа» — Милошевич, который сломал федеративную структуру Югославии, насаждая повсюду великосербский шовинизм. Автономия Косова была отменена, его парламент распущен, албанский язык стал преследоваться — и в ответ там началась резкая радикализация настроений, возникла сепаратистская Армия освобождения. Дальнейшее всем хорошо известно…

Но даже и в более близких нам широтах можно найти схожие примеры. Так, прибалтийские «Народные фронты в поддержку перестройки» в конце 1980-х годов требовали всего лишь республиканского хозрасчета. Но на это Горбачев пойти не решился, чем в результате сподвиг их к более радикальным требованиям — полной независимости.

В 2013 году в Архангельске раскручивали шумное дело против поморского общественного деятеля Ивана Мосеева. Конечно, можно запретить поморам издавать книги на их языке, вообще запретить им называться поморами и даже осудить по разным статьям их творческую интеллигенцию. Но вот только ей на смену, как свидетельствует мировой опыт, приходят радикалы. В свое время Великобритания не желала предоставить культурно-экономическую автономию ирландцам — и получила феномен ИРА, ставший вековой проблемой для империи и заставивший ее относиться к современным шотландским регионалистам гораздо более дипломатично.

Федерализм: субсидиарность вместо «вертикали»

В нормальной федерации действует строгое разделение властей. Например, в США никакой губернатор не может вызвать «на ковер» свободно избранного мэра, но и сам, в свою очередь, вовсе не обязан отчитываться перед президентом за то, что входит в сферу компетенции штата.

Вообще, американский президент может «отменить» губернаторские выборы только в какой-нибудь абсурдистской антиутопии. Если же он попытается сделать это в реале — он в тот же день сам вылетит из Белого дома.

Это еще один неотъемлемый принцип федерализма — субсидиарность. Большинство решений принимается на минимальных уровнях, максимально приближенных к рядовому избирателю. Отсюда — колоссальное значение в общественной жизни различных городов и штатов всевозможных некоммерческих организаций, волонтеров и т.д., которые не ждут каких-то команд «сверху», но самостоятельно реализуют проекты регионального развития. На вышестоящие уровни передаются лишь те полномочия, с которыми предыдущие не справляются самостоятельно и эффективно. Это реальная демократия, принципиально противоположная режиму «вертикали».

И с этим напрямую связан один важный вопрос, который часто задают российским регионалистам. Зачем вы вообще употребляете этот малопонятный и многозначный термин — регионализм? Не проще ли называть себя просто федералистами? Это и публике будет яснее, и снимет подозрения в сепаратизме…

По мнению известного теоретика федерализма Дени де Ружмона, всякая федерация возникает из суверенных и взаимодополняемых регионов. Но, к примеру, в современной России регионы законодательно лишены суверенитета, а вместо их свободного взаимодополнения существует предельно централизованная система, которая и называет себя «федеральной». Вернуться к исходному пониманию федерализма возможно лишь в процессе деволюции, которая означает постепенную передачу властных полномочий с национального на региональные уровни. Деволюция сегодня происходит во многих странах ЕС, подписавших Европейскую хартию о местном самоуправлении. Но в России первоначально необходимо возникновение самих этих «региональных уровней» демократического самоуправления, которые пока подменены лишь элементами всеобщей «вертикали». Поэтому для описания этого процесса более адекватным представляется термин «регионализм», который рассматривает ситуацию с позиций самих регионов, а не надстроенной над ними бюрократии.

Сложность текущей российской ситуации состоит еще и в том, что многие названия здесь совершенно не соответствуют их реальным значениям. Например, деятели и структуры, называющие себя «федеральными», в реальности проводят совсем не федеральную, но унитарно-имперскую политику. Получается парадокс — федералы против федерализма.

Ловушка ирредентизма

С регионализмом часто путают такое явление, как ирредентизм, хотя они совершенно противоположны по своему смыслу. Если регионализм означает возрастание регионального самоуправления, то ирредентизм – стремление выйти из-под власти одного государства, чтобы подчиниться другому.

По существу, вся раскручиваемая с 2014 года идеология «русского мира» – абсолютно ирредентистская по своей природе. Ни аннексированный Крым, ни «ЛДНР» не имеют никакого реального самоуправления – за них все решают в Москве.

Хотя у Крыма исторически вполне могла быть регионалистская перспектива. В январе 1991 года, на первом референдуме, состоявшемся в СССР, крымчане проголосовали за превращение своей области в суверенную автономную республику, которая стремилась стать равноправным субъектом «нового Союза» и подписывать Союзный договор не в составе России или Украины, но наряду с ними, являясь самостоятельным политическим субъектом.

Однако регионалистское развитие Крыма не получило продолжения. В крымской политике восторжествовали ирредентистские настроения «воссоединения с Россией». И сегодня жители Крыма имеют гораздо меньше политических свобод и возможности выбора своей власти, чем в то время, когда они были автономией в составе Украины.

Оценку крымских и донбасских событий с точки зрения европейских регионалистов изложил исполнительный директор партии «Европейский Свободный Альянс» Гюнтер Даувен:

— Что вы думаете о проблеме Крыма и самопровозглашенных республик на востоке Украины?

— Мы поддерживаем процессы регионального самоопределения, если они являются прозрачными, мирными, демократическими и хорошо подготовленными – как в Шотландии и Каталонии. Упомянутые вами примеры, опасаюсь, не соответствуют этим критериям.

Двойные стандарты Кремля

Нынешняя кремлевская власть часто упрекает другие страны в политике «двойных стандартов», хотя сама демонстрирует их более, чем откровенно.

Например, российская телепропаганда любит рассуждать о необходимости «федерализации Украины», хотя в самой России федерализм абсолютно подавлен, несмотря на то, что по Конституции она является именно федеративным государством.

Более того – в Москве проводятся «съезды сепаратистов» из других стран, тогда как в самой России любые, даже академические дискуссии о будущем различных регионов уголовно наказуемы. Так, в 2014 году был принят закон, карающий «призывы к нарушению территориальной целостности РФ». Особый цинизм – за «нарушение территориальной целостности РФ» попытались осудить руководителя крымскотатарского меджлиса Рефата Чубарова, который высказал свое несогласие с аннексией Крыма.

По этому закону уже открыто 15 дел, и в настоящее время лишены свободы председатель Татарского общественного центра Рафис Кашапов и организатор Марша за федерализацию Кубани Дарья Полюдова, вся «вина» которых состояла в размещении публицистических материалов в соцсетях.

Ну что ж, советская империя тоже сажала за «антисоветские» высказывания – но это ее не спасло…