no-future

Снова о распаде России. Письмо первое

Игорь Жордан

no-future

Статья о процессе распада России, как говорят, имела определенный успех, однако среди комментариев практически отсутствует содержательная критика, как будто статья загипнотизировала читателя ясными исходными посылками и железной логикой, приводящей к неизбежному выводу.

Но так ли это?  Насколько верна логика? Действительно ли железными являются исходные посылки? – Попробуем проверить их прочность и обсудим их в нескольких сопроводительных письмах.

*  *  *

Начнем с логики. Всякий, изучавший ее начала, знает что самый первый силлогизм (то есть логический вывод), предложенный Аристотелем, звучит так:

Все люди смертны.

Сократ — человек.

Следовательно, Сократ смертен.

В нашем случае этот силлогизм читается так:

Все органические и социальные системы проходят фазы от рождения до смерти.

Российская Федерация — это социальная система.

Следовательно, РФ, раз возникнув, тоже умрет.

Классическая логика позволяет в несколько строчек придти к тем же выводам, что и статья из многих слов. Поражает, скорее, банальность этого вывода.

*  *  *

Однако, именно факт банальности вывода нам подсказывает, что что-то «не так». Действительно, у этой железной логики есть и более глубокие слои. Хотя  они несут в себе столь же железную логику, нам важно: что же это за слои?

В самом деле, смерть некоего человека — это статистика, это легко описывается силлогизмом. Однако смерть близкого родственника или смерть страны, в которой прожил жизнь, – это уже не только статистика. Это очень крупное личное событие, поэтому оно требует таких объяснений, которые не дает аристотелевская логика. Если нам скажут, что наш близкий умрет, потому что все люди смертны, мы ведь воспримем это как издевательство, не так ли? Потому что «правды силлогизма» нам явно мало.

В самом деле, теоретически каждый человек согласится с силлогизмом про смертность людей, но на самом деле, о неизбежности собственной смерти человек «знает» только формально, и в глубине души он часто в это до конца не верит — отсюда страх говорить и думать о смерти, страх написать завещание.

Обычный человек всячески избегает мыслей о собственной смерти. Впрочем, встречаются люди, которые считают размышления о своей смерти очень плодотворным занятием, и вовсе не превращаются при этом в ипохондриков и пессимистов; эти люди — прирожденные философы.

Однако общественное сознание устроено примитивнее и не готово философствовать: размышления общества о своей смерти являются признаком глубокого нездоровья, а не признаком мудрости. Впрочем, в общественном сознании смерть общества редко присутствует прямо (например, ожидание апокалипсиса), но чаще – в косвенной форме, как отсутствие веры в будущее. Это наиболее опасная форма болезни общества, потому что такое нездоровье ускользает от общественного самосознания.

Человек не может отменить собственную смерть, и общество не может отменить собственную гибель, но вера (в самом широком смысле слова), вера в свое будущее играет еще большую роль в жизни общества. Покуда эта вера жива, живо и само общество.

Тут нам не обойтись без понятия «картина мира». Это важнейшая часть сознания отдельного человека или всего общества, если мы говорим об общественном сознании. В картине мира важно не столько представление о мире, сколько представление о месте данного человека или данного общества в этом мире. Картина мира – не плоскость, она трехмерна. Третье измерение – это измерение времени. И человеку, и обществу важно представлять свое прошлое, свое происхождение. С другой стороны, у нас присутствует образ, пусть и туманный, своего будущего. Это будущее — залог успеха наших сегодняшних усилий, оно — временная перспектива нашей жизни. В этом будущем мы намерены достигнуть важных личных целей, которые создают смысл нашего существования.

Каждое общество имеет свою картину мира. Более того, в плюралистическом обществе у разных социальных групп разная картина мира. Эти группы борются между собой за утверждение собственной картины мира в качестве доминирующей в данном обществе. От характера картины мира данной социальной группы зависит масса жизненных деталей: отношение к правам человека, налогообложение, программа школьного образования, и так далее.

Надо пояснить, что картина мира в обиходе называется «верой». Вопрос: «Кто ты по вере?» фактически означает: «Какого стандарта картины мира ты придерживаешься?» В наше секулярное время картина мира может быть совсем не религиозная, так что в определенном смысле можно говорить о разнообразных «верах»: православной, либеральной, коммунистической, консервативной, националистической и т. д. Наличие разнообразных «вер», то есть различных картин мира, различных систем ценностей, — это нормальная вещь.

Эти  веры различны, но они имеют общую важнейшую черту — они включают в себя представление о некоем «завтра», которого надо достичь. Что такое это «завтра»? Это некая главная ценность в данной картине мира и одновременно способ ее достижения: если сегодня ты поступишь так-то, то «завтра» тебе (или всем) будет лучше: спасешь свою душу, укрепишь порядок в государстве, прославишь свой этнос, раскрепостишь личность, приблизишь коммунизм, и так далее. Наличие этого «завтра» в общественном сознании исключительно важно, именно вера в него гарантирует, что оно наступит и в реальности. В  первую очередь, именно к обществу относятся слова: «По вере твоей воздастся тебе!»

*  *  *

А ежели веры нет? Тогда другое воздаяние — смерть, уничтожение, небытие. Общества, в которых разрушена, заснула, умерла вера в свое будущее, — эти общества становятся  в очередь на вылет. Прежде империи умирает ее «душа».

Вот здесь открывается простор для спекуляций: так уже умерло или еще не умерло общероссийское видение своего будущего?

Отвечу кратко: оно не умерло, потому что оно никогда и не существовало.

Строительство социализма и коммунизм в перспективе — это была грандиозная мистификация, которая посредством безграничного государственного  насилия создавала видимость единства и равенства народов и людей Советского Союза; вместе с тем созидание общего будущего объявлялось важнейшей целью. Когда чугунная плита коммунистической власти внезапно испарилась и коммунистическая цель исчезла, то возникла серьезная проблема — пустота.

Общая теория будущего (научный коммунизм), хотя и представляла собой смесь трэша и мракобесия, все-таки была обстоятельно обоснована. Главное — это была не только идеология, то есть псевдонаучная система понятий, но и развитая повседневная практика: песни про бригады коммунистического труда, кодекс строителя коммунизма, социалистическое соревнование, доски почета и т. д.

Когда эти радости были похоронены, то возникшую пустоту, как мы знаем, постарались заполнить другие картины мира: «жить, как на Западе», вернуться к православным основам, реставрировать сталинизм, развить русское национальное сознание и т.п. Мы также знаем, что ни одна из них не приобрела доминирующего характера.

Ну, и что? — спросит читатель. — В любом современном обществе есть плюрализм, есть правые и левые, есть зеленые, есть, не приведи Господь, даже голубые.

Однако есть существенное отличие, которое пролагает пропасть между российским и «обычным цивилизованным обществом». Эти «обычные цивилизованные общества» имеют некий общий для всего общества символ веры. Самая важная ипостась такого символа — конституция страны, во всяком случае, ее базовые положения об источниках и устройстве власти и о правах человека. В самой плюралистической стране — США – символ веры может носить совершенно рамочный характер: флаг и гимн, но каждое утро в школах поднимают американский флаг и дети всех мыслимых рас, говорящие на всех мыслимых языках, встают и поют единый для всех гимн. Кроме того, каждый новый президент США стремится сформулировать девиз своего правления, который обычно провозглашает рост величия и благоденствия Америки. Этим задается условная, но общая цель, устремленная в «завтра».

Главное даже не в этих символах. Дело в том, что в сознании граждан присутствует представление о некоторых границах поля, на котором они действуют. Не обязательно, что все социальные группы, образно говоря, играют на этом поле в футбол. Ради бога, одни играют в футбол, другие в гандбол, третьи в волейбол. Зато есть общее для всех понимание общности площадки, идеи командной игры, правил установления победителя.

В России с символами единства проблемы. Дело даже не в том, что конституция демонстративно унижена и полузабыта, что гимн – советский, а флаг – царский, эти чудеса постмодернизма можно списать на трудности переходного периода. Если продолжить сравнение с игровой площадкой, то оказывается, что на ней одни пишут доносы, другие ловят рыбу, третьи танцуют лезгинку, четвертые проводят танковые учения. Такой плюрализм, что хоть святых выноси.

Там, где когда-то господствовало единственно верное учение, нельзя в один ход перейти к плюрализму. Чугунная плита прежней идеологии исчезла, но остались на земле ее продавленные контуры. Сначала надо найти некую идею, некий символ, который не будет чугунным, но который по проложенным в мозгах у людей лекалам создаст некий образ общего будущего, понятного и гордому внуку славян, и другу степей калмыку.

50 лет назад такой идеей почти что стал полет человека в космос, это была идея колоссальной энергетики, которая могла объединить кого угодно. Просто в то время она не имела самостоятельного значения, она лишь усиливала коммунистическую идею.

Такой идеей мог бы стать план сингапурца Ли Куан-Ю по массовому приобретению гражданами квартир в собственность под залог будущей пенсии. Кажется, нам не надо друг другу объяснять, почему это было бы невозможно в России.

Так что постоянно возникающие разговоры в верхах, что надо бы создать некую общую идеологию – это беспокойство имеет безусловный резон. Одновременно понятно, что это попытка с негодными средствами, это тема не для амбарных крыс, а для нового Данко.

Можно отыскать лишь две идеи, которые претендуют на роль объединяющей идеологии, объединяющего всех граждан РФ образа будущего.

Одна идея — это патриотизм. В патриотизме как таковом нет ничего ужасного. Но по смыслу это всегда, так сказать, сопутствующая идея: я что-то делаю или я готов от чего-то отказаться, потому что так будет лучше для родины (которую я люблю). Но любовь к родине как цель? «Я люблю родину, чтобы ее любить»? — Это отдает извращением. Да и где здесь образ будущего?

Другая идея — имперская. То есть, ничего, что задница голая, зато мы сильны, мы всем покажем кузькину мать, нас все боятся. Это действительно самая объемлющая идея по сравнению с остальными. Она создает чувство уверенности в сегодняшнем дне и дает определенный задел на завтра. Но и у этой идеи есть два недостатка. Во-первых, в основе такой «гордости» лежит жлобское начало, это радости быдла, даже если оно с образованием. Такая гордость – это единственное богатство люмпена, которым он безмерно дорожит.  Это не тот социальный слой, с которым связывается идея конкурентоспособности и реальных надежд на будущее. Во-вторых, сколько ни гордись, имперская кость обглодана донельзя и похлебка из нее выходит пустая, на ней долго не протянешь.

*  *  *

Гораздо сильнее и влиятельнее любой объединяющей идеи оказалась идея «кто в лес, кто по дрова». Если бы это ни была идея разъединяющая, то ее следовало бы назвать главной объединяющей всех идеей. Вероятно, почти всем в России хочется с кем-нибудь разъединиться.

Дело не зловредной склонности к сепаратизму. За советские десятилетия вынужденной немоты нисколько не разрешились противоречия между российскими этносами, социальными группами, религиями и регионами, только сейчас они выплеснулись в поле общественного сознания, они приобрели бытие.

Но есть конфликты и конфликты. Одни конфликты можно решить к общему удовольствию, другие можно решить только разводом. Ведь развод это самое и означает: стороны признали, что у них нет общего будущего.

Характерно, что межнациональные противоречия — это только часть всего клубка конфликтов и, подозреваю, не самые главные. В СССР политические, культурные и экономические противоречия камуфлировались противоречиями межэтническими. Разлом прошел по границам союзных республик и оставил впечатление, что главная причина распада СССР — межнациональные конфликты.

В Российской Федерации, как известно, есть этнические гособразования и «безнациональные», то есть фактически русские гособразования (области, края). Я предполагаю, что линия разлома пройдет не столько между разными этносами, сколько между разными конфессиями, разными культурами, между разными политическими моделями. То есть, между разными регионами, как бы они ни назывались на современной политической карте РФ. Поскольку в рамках одного региона гораздо легче предложить гражданам общее будущее.

Критерий размежевания или объединения будет один: возможно или невозможно совместное будущее.

В РФ  сейчас 85 регионов, и будь я даже директором Института регионального развития, сомневаюсь, что я смог бы предсказать варианты поведения каждого региона.

Чтобы представить себе масштабы проблемы, просто зададим сами себе вопросы:

Одинаково ли видят свое будущее Карелия с ее ориентацией на Финляндию и Амурская область с ее ориентацией на Китай?

Одинаково ли видят свое будущее Москва, гордая «собиранием земель», и Казань, не забывшая и не простившая своего покорения Москвой?

Одинаково ли видят свое будущее Чечня, за 50 лет трижды подвергшаяся геноциду, и Москва, этот геноцид проводившая?

Одинаково ли видят свое будущее мусульманские и не-мусульманские российские регионы? Общее ли будущее у мусульманских Татарстана и Башкирии, где этнических татар заставляют записываться башкирами?

Общее ли будущее у миллионов мелких предпринимателей и у класса силовиков, которые живут с того, что отбирают у предпринимателей их собственность?

История России за последние сто лет — это история недовоеванной гражданской войны, «мерами вспыхивающей, мерами угасающей», как выразился бы Гераклит. Не только нет и не может быть братания  между бывшими зэками и бывшими палачами, но ведь не  довоеваны даже еще споры между красными и белыми.

Нет и не может быть общего будущего у насильника и у его жертвы.

Так что нет общего будущего у России. Значит, и единой России не будет. Это совсем не повод убиваться. Если не думать о том, что процесс переформатирования России вероятно будет очень мучителен с человеческой точки зрения, то можно было бы порадоваться тому, что на место большой и устрашающей человеконенавистнической машины российского государства придет множество общественных образований, которым предстоит увлекательный путь исторического творчества и государственного строительства.

Хочется надеяться, что этот путь будет гораздо менее трудным, чем сейчас кажется. Автор вспоминает беседы со случайным попутчиком, немолодым человеком, преданным советской системе ценностей. В  СССР он работал в системе химической промышленности. Он рассказывал: «Минхимпром СССР — огромное министерство. Знаете таблицу Менделеева? Так вот, одних главков по Москве было по количеству ее элементов. Понимаете, на каждый элемент был свой главк, большое московское здание, и в каждом работали сотни людей. И вот 91-й год, СССР вдруг кончился, и мое министерство кончилось. Все эти десятки зданий главков, все враз опустело. В одну неделю все тысячи сотрудников исчезли, все испарилось. Как будто и таблицы Менделеева не стало».